1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Неандертальца ищу... Роман-идиот. Или — Венок романов (Ч.3, Гл.8-14)

8. Наблюл

Поняли встречные Индюку люди главное: он прост и чист душою. Не столько даже поняли, сколько почуяли всем существом — это что-то иное, таких не бывает, но вот, встретился, однако, и видно его всего насквозь, точно ягоду виноградную на просвет: черные там только косточки, а все остальное чистое, прозрачное...
Понимали, такое не поддается ранжиру и классификации, но определить это простым словом Неандерталец не осмеливались. А произнеси слово — и сущность ясна.

* * *

Животная тяга к жизни...
Духовная тяга к смерти...
Такая вот растяжка. Неизбежная асимметрия жизни...
Да кой шут их разберет, все эти антиномии?.. Но только главное здесь — тяга. И в слове, и в сущности...

(Из «размышлизмов»)

* * *

«Самое эротичное место в теле? Голова. Почему? Самое волосатое место.
А если по-научному, так и верно ведь — центральная нервная система, находящаяся в голове, подает все эротические сигналы. Остальное — "механика любви"».
(Из «наблюдизмов»)

* * *

Индюк наблюл: Чингиз Айтматов, однако, в профиль похож на ацтека. Да и не только в профиль. Всем обликом своим...
И задался тогда вопросом Великий, почему это восточный, сугубо материковый человек настолько схож с людьми, издревле обитавшими на другом континенте? Киргизы, они откуда? — вопросил он себя и стал искать самодельный ответ.
Не поленился, залез в историческую библиотеку и там открыл для себя потрясающий факт: киргизы — выходцы из Америки! И письменность у них была орхоно-енисейская, и пронесли они свой великий эпос «Манас», самый большой в мире, в устной памяти масанчи, потомственных исполнителей своего эпоса, от самой Аляски — через Чукотку, Эвенкию, енисейские просторы, сквозь все среднерусские возвышенности и равнины аж до самого восточного края Российской империи. Мешались по пути со всеми, особенно со степняками-казахами. И много в том преуспели.
Так много, что европейский глаз не отличит ныне киргиза от казаха. Хотя это совершенно разные народы. Казахи — исконные степняки, половцы. Их прежде звали кайсаками (знаменитая киргиз-кайсацкая орда). И слово «казах» отличается от слова «казак» всего одной буквой. А суть едина — вольный человек. Они даже не имели права быть в империи крепостными. Сомнительная привилегия по тем временам, но о ней Великий не стал распространяться.
А вот киргиз, он иной. Этот небольшой народ с большущим эпосом так и звали — дикокаменные, или горные, киргизы. Казахов же, внося небрежность и обывательскую путаницу в этнонимы, звали тогда степными киргизами.
Но что воистину потрясло пытливого Индюка, так это открывшийся ему географический факт — прежде не было двух полушарий Земли! И прародина тех же ацтеков и многих других индейских племен, оказывается, — наша северная земля. Наши родимые чукчи, эвенки, эскимосы намного древнее американских индейцев, которые посуху (подобру или нет — вопрос открытый) откочевали в Америку, которой еще не было как отдельного материка.
Как не было еще и океана меж двух растрескавшихся глыб, поделенных позднее на Северное и Южное полушария. Так что это они, индейцы, — потомки наших эскимосов, а не наоборот.
И не случайно — возликовал Великий! — Айтматов похож на ацтека. А если присмотреться, и не один он...
Да кто на кого похож?! — спросим возмущенно в свете Индюковых открытий. Кто древнее, ихние индейцы или наши киргизы, почему-то опять в свое время ушедшие из Америки и пронесшие в устной памяти масанчи — через весь материк! — самый великий и таинственный эпос?
Восточные народы вообще сильно перемешаны. Почти все. А точнее, имеют общий корень, не очень кардинально разветвившийся. Недаром японцев в отечественном кино играют наши азиаты. Слава богу, ходить далеко не надо. Только вот японцы сильно оторвались от мифологических корней, стали техногенной нацией, этаким интерфейсом меж Востоком и Западом. Их легко и приятно читать — все сжато, красиво упаковано, хорошо адаптировано к европейской психологии. Не то что дремучий и темный Китай — мозги сломаешь над их великими романами, а главной ноты все равно не уловишь...
Индюк, Индюк, Великий Индюк, да будут благословенны твои поиски и открытия!.. Если они найдутся, конечно, в твоих залежалых рукописях.

* * *

«...по лестнице Эскимоса идет Акутагава.
Идет гордо, твердо, но — падает...»
(Из бредней Вел.)

«...а среди сумасшедших бредней, однако, планы мира проглядывают...»
(Из самомнений Его)

* * *

...и гений, пары баксов друг...

* * *

«У женщины мозга меньше. Зато П... больше...» — говаривал с туманной значительностью Индюк.
Но к предмету вожделения обращался с почтительностью —
«Госпожа Гениталия»...

* * *

...некоторые — урчат.

* * *

Я жизнь свою провел под идеалом,
Как монумент, покрытый одеялом,
Его сорвут, когда придет пора,
И грянет площадь громкое «Ур-ра!..»

(Из грезофарсов Великого)

* * *

...одним-единственным словом удалось Великому определить Русскую Идею. И это определение было признано самым глубоким на всемирном, тайном форуме неандертальцев.
«Русская Идея? Пожалуйста. — Хмель. Одно слово. Это слово не только пьяное, но и метафизическое. Утопии, мечты, прекрасное будущее... — все это Хмель.
А грандиознейшая русская Революция, потрясшая весь ахнувший мир чаянием Мировой Справедливости, это ли не Хмель? Кому еще, "тверезому", такое под силу? Такого размаха и удали, такого подвига самоотречения и возмездия одновременно нет и не было больше нигде, никогда на земле!
Вот так вот, сволочь мировая!..»

* * *

Из Индюковых воспоминаний о торговых сделках:
У меня было шило,
У тебя было мыло.
Но тебе было мало,
А мне мало не было...


* * *


...немногословен и благословен.

* * *

Из философских «озарелий» Великого:
«Мир идей — мир тараканов. У писателя в голове — тараканы. У беллетриста — дезинфицировано. Беллетриста любит публика, любит редактор, он — чист, он всегда в формате. А писателю нужно сначала своих тараканов "снюхать" с тараканами редактора,
а потом издателя. А потом с тараканами читателя... это сложно».

* * *

— Пушкин, Пушкин, а был ли зайчик?.. (наверно, тот самый, перебежавший дорогу к декабристам) — бубнил себе под нос Индюк на уроках литературы, чем неизменно бесил халдейшу. Он одним разом попирал сразу двух любимых халдейшей классиков — Пушкина (с его полумифическим зайчиком) и Горького с его знаменитым — «А был ли мальчик?..»
Не в меру ехиден, хитроват Великий. С младых ногтей.

* * *

...гадать по картам? По руке?
Тоска все зеленей, все гуще.
Я влип, запутался в тоске,
Как таракан в кофейной гуще...


* * *

Из цикла Великого «Наблюл»:
«Что завораживает и возбуждает в частушке? — задался однажды вопросцем Великий Индюк. И ответил: Нелепость, превозмогаемая еще большей нелепостью».
И подкрепил письменным примером из русского и советского фольклора:

Шел я лесом, видел беса...

Настораживает. Беса не каждый день встретишь, а тут еще — темный лес. Неуют возникает. Ну да ладно, все-таки лес, от бабушек слышали, там всяко бывает.
Но что-то настораживает (хотя в краткости исполнения частушки эта тревожность вроде бы не фиксируется). Дальше в лес — больше дров. Дальше — больше:

Бес вареники варил...

Что же это такое, товарищи? Бес не человек, не баба-кухарка. Что такое вареники? Это же надо где-то муки раздобыть, а кто бесу продаст? Сам бес хлебушек не сеет, не жнет. Значит — украл, ограбил кого-то. Но ведь надо и творожком разжиться. Муку надо замесить, тесто раскатать. Хлопот домашних, человеческих — тьма. А где его, беса, обиход? Где уклад с горшками, котелками, ухватами?.. Нет, тут что-то неладное.
Тут — тревога, недоумение. И вдруг:

Котелок на х... повесил...

Вот! Это успокаивает. Нормальное человеческое действо с походом через лес и встречей с необычайным, в нашем случае с бесом, занимающимся чем-то обыденным, домашним, — опрокидывается и вроде бы встает с головы на ноги. — Это же бес! Козел! Он же балдеет: котелок (а впрочем, где раздобытый? — еще не отпускает тревога) — на х... повесил. Вот это уже по-чертовски, это уже близко к «норме». Мы уже почти спокойны, скоро все вернется в должное русло, только еще, еще бы один аккорд, уже предощущаемый нами! И предательством было бы не явить ожидаемого. Это позже уже, в современных частушках, появится обманутое ожидание, запаздывающая рифма и прочая подлянка. А здесь — основательность, как отражение основательности самого уклада жизни... и вот он, измучивший нас (все — слух, все — разинутый рот) аккорд:

А из жопы дым валил.

Ура! Победа! Мир еще стоит на своих китах, черепахах. Добро еще сильнее зла, гармония выше хаоса, реальность нашего измерения прочнее вторгающихся в нее помех инобытия. Дым-то, дым-то из адового котла — жопы! Я могу пройти мимо, меня только смешат, не требуют моей души. А вот коли бес позвал бы отобедать, и я бы с радостью согласился, присел бы с ним, бесом, у костерка, поел бы с ним — тут-то мне и конец. Продал бы первородство за чечевичную похлебку, за вареники чертовы...
Нет, определенно, покуда слово так испытывает, пробует на излом, у нас еще вполне надежный запасец. Только где оно, слово такое? Прогресс, понимаешь. Техника, понимаешь...

Мы с приятелем вдвоем
Работаем на дизеле,
Он мудак, и я мудак,
У нас дизель с...ли.

А может и хорошо, что — с...ли?


* * *

Из проектов Великого:

Кто, в гроб сходя, тебя благословил?
Меня — никто. Недоставало гроба?
Или того, который в гроб сходил?
Ответ один: отсутствовали оба.
Ответ один? Пускай ответ один,
Мы постулат единый утвердим,
Чтоб, в гроб сходя, изволил каждый жлоб
Составить циркуляр: «Постановляю! —
Такого-то, в уме и здравье, в гроб
Я, имярек, сходя, благословляю!


Так будет хорошо.

* * *

...считайте меня человеком.

* * *

Приснилось Великому нечто Державное.
Учредили орден: «Товарищ Тигра». — За храбрость.
Назначили: «День Гордости». — За все.

* * *

...всю жизнь учусь, такое дело,
Достоинству души и тела,
Самостоянию ума. —
Не отводить глаза при встрече,
Медоточивы слыша речи,
Поддакивать. Но не весьма.

(Из назиданий)

* * *

«...сколько раз ночью на кухне наблюдал: на белом холодильнике с двух сторон сбегаются два таракана... сбегутся, усиками обнюхают, "вычислят" друг друга — и разбегаются. Это значит, не поняли друг друга писатель и редактор. А два других сбегутся, обнюхают — и побежа-али рядышком, в одну сторонку! Читай: "Рукопись пошла". А уже дальше — суд читателя: примут ли таракана-писателя орды читательских тараканов?
Белое пространство холодильника, белое пространство писательского листа, и — схватка тараканов».

* * *

...пляшет на столе таракан,
Пляшет таракан на столе,
То чечетка, то канкан,
Ух ты!..

(Наблюл же)

* * *

«...и все эти "тараканьи терзанья" — помимо таланта. Дополнительные принципы "приятия-неприятия" писателя. Не высокое понятие — "Он (везунчик-беллетрист) Высшим силам угоден» (или — неугоден), а вот такое, низкое: тараканы на белом холодильнике... или на столе...
А тараканы ведь и летать умеют... рыженькие такие, легонькие... космические твари! Они все пережили, они всех пережили, они и "ядерную зиму" переживут — единственные. И вообще, кто сказал, что человек царь земли, мера всех вещей, пуп вселенной? Декарт, наверно. Не то Протагор. А таракану наплевать, он и древний землянин, и космический пришелец. У-у, как антеннами волны ловит!..»
 
* * *

...какие-то лунные шашни
В оконное лезут стекло,
И люди, как спящие башни,
Ворочаются тяжело.
С летательного аппарата
Летит золотое кольцо,
И кроличье — дегенерата —
Вытягивается лицо.
Ты понял? Прощай, безмятежность
Шататься и жить как во сне,
Прости, нездоровая нежность
К любовнице, детям, жене.
Ты понял? Не царственным было
Мерило всего, всех вещей,
А только гордыней дебила
Мерило урода, мерило
Тирана, крола, гамадрила,
Философа... и вообще...


* * *
«— Тыкву мне, тыкву! — крикнул Чацкий Золушке. — Манты
с тыквой хочу!.. Уж полночь близится, а тыквы нет и нет!..»

* * *

9. Глубина выпитого измеряется...

«Нет случайных совпадений на свете. Есть убедительные и не очень», — изрекал Индюк с кафедры в пивной. Когда же от него требовали разъяснения, развертывания этой, наверняка значительной, но смутной, а потому сомнительной апории, добавлял глубокомысленно:
«Частотностью поверяется убедительность, следовательно — истинность совпадений».
Тогда внимающие путались еще более. И тогда Великий Индюк сдувал, наконец, щеки, отбрасывал опостылевшие котурны, сгонял спесь с образованной якобы рожи, которую с годами стали украшать допотопные очки-велосипед, и нисходил с пьедестала.
Впрочем, вечные лоскуты изоленты, схватывавшей древние трещины на любимых исторических очках дедушки-академика, предательски подвергали сомнению его дипломированную ученость. И тем не менее он дорожил этой рухлядью, как памятью о знаменитом некогда деде, которого не знал, не видел и потому любил. В отличие от тех, которых знал и видел воочию.
Так американцы, лишенные родной и близкой истории, обожают динозавров. Зачем им какая-то мелкая цепь не столь давних событий? Они предпочитают — Событие, представленное ископаемыми реликтами, ведут прямо от них свою родословную, минуя кровные, но не очень приличные (в свете просвещения) связи с бандитами и конквистадорами, истребителями великих древне-индейских цивилизаций...

* * *

...добрых — больше.

* * *

Индюк, принимая кружку пива, выставленную благодарными завсегдатаями пивной, резко менял тональность лекции и переходил почти что на феню. Ну, типа, мужики, я вам сейчас чисто конкретно попробую объяснить...
И ведь объяснял! Приводил простые примеры «из жизни», что дюже убеждало мужиков. В случае с апорией о частотности совпадений он просил, например, представить клавиатуру, неважно какую, от пишмашинки или от компьютера. Просил вспомнить мужиков, как часто и чем они чистят клавиши.
Грамотные мужики вспоминали. В основном, конечно, чистили ваткой, смоченной дешевым одеколоном. Тогда Индюк задавал коронный убойный вопрос — а какие буквы самые грязные? Всегда оказывалось, что самые частотно употребляемые и есть самые грязные.
«Значит это и есть главные буквы! И они — мафия, грязная мафия среди букв», — восклицал победоносный Индюк. Воцарялась восхищенная тишина, в которой слышалось лишь страстное лакание пива интеллектуальным чемпионом, завершавшееся многоутробным «Гы-ы-ы...»
Но Индюк бы не был Великим, кабы довольствовался легкой победой и останавливался на полпути. Он шел дальше.
«А какие клавиши самые чистые»? — возносился вновь и зами¬рал в ожидании ответа. Самыми чистыми, естественно, оказывались самые редкоупотребляемые буквы.
«Значит, они и есть наш плебс, наш низший класс, которым вертят, как хотят, мафиози», — выкрикивал напоследок Индюк, добавлял совсем уже лишнее: «Долой класс буржуев и мироедов!..» — И грузно покидал пивную.
В это время его уже тянуло на крепкие напитки, следовало оставить место и силы для дальнейшего возлияния...

* * *

Мне он поведал в тонкой беседе, что, действительно, мистику и неслучайность совпадений стал обнаруживать благодаря клавишам. Он заметил однажды, что одна из не очень часто употребляемых букв, таких, к примеру, как Е или У, как Ч или Щ, — тут же влекут за собою целую цепочку «родственников». Строки вдруг начинают екать и укать, а не только окать и акать. Начинают внезапно чокать, щебетать, шуршать. И так же внезапно прекращают. Опять идут сплошные «мафиози», «главнюки».
«Тут скрыт какой-то звукописный закон стайности, а может, магнитной связанности, но разгадать его я не не в силах!» — заключал высокопарно Индюк. И более всего сожалел о том, что не удается достойно завершить мистико-лингвистический спецкурс в любимой пивной...

* * *

«Кто самая счастливая в России?» — спросили Великого. Тот наморщился. Ему стали подсказывать: «Елизавета?.. Екатерина Великая?.. Галина Уланова?.. Алла Пугачева?..» Индюк схоркнул. «Чушь! Самая счастливая — Сидорова коза. Уж так, видимо, драли, так драли — до сих пор помнится...»

* * *

Из «покаянных» Великого:
Я хочу податься к Тоне,
Я боготворю ея,
Но, ул
иченный в бонтоне,
Недостоин Тони я...


* * *

Нашлось несколько отрывков из недописанной (или целиком не сохранившейся) баллады Великого. Те канцоны из большого произведения, что удалось восстановить по грязным отрывкам оберточной бумаги, приводим. Не обессудьте.

Канцоны о глупой самоубийце
............................
...о ней мечтал один маньяк.
Она смеялась, забияка.
Тогда подсыпал он в коньяк...
И вдруг сбылись мечты маньяка!
............................
ее воспел один урод.
Она плевалась принародно.
Тогда он взял и сунул в рот...
И поступил неблагородно.
............................  
...ей грезил маленький вассал.
Малы ей показались грезы.
Он увеличить приказал
Ее долги, мозги и слезы...
............................
...один маркиз глядел ей в низ.
Она мечтала, чтобы — в очи.
В итоге не дала. Короче:
«Угас маркиз» — рассказ в «Детгиз».
............................
ее любил один дебил.
Она дебила не любила.
За это он ее убил.
А что дебилу делать было?
............................
...дебил... подумаешь, дебил...
Зачем она себя Убила?!
............................

Из «гордынок» Индюка:
«Я тупой и нечистый, меня женщины любят... а рефлексирующих и умных — вот уж не-етушки! Им, рефлексирующим и умным, подавай чистое животное, понимаешь ли. А женщины не всегда чисты и достойны таких "умных". И женщины это чуют. Потому и не любят.
Любят таких, как я...»

* * *

Из мечт и фантазий Великого:

Я с лесбиянкой пить хочу,
Вползти к ней в душу крабом,
А после хлопнуть по плечу:
— Ну что, айда по бабам?..


* * *

Девиз Индюка: «Распахаем пах любимых!»


* * *
Из перлов Великого:

«Когда ты набухаешь мной,
Я прозираю мир иной,
Где бьется, и воет, и корчится лира
В безумной, шершавой жемчужине мира...»


* * *

«Знающий не говорит.
Говорящий не знает...» — кто-то на Востоке сказал...

* * *

«Глубина выпитого измеряется глубиной отчаяния». Кто сказал? Индюк сказал.

* * *

Из «гордынок» Великого:
«Я очень глубоко рою, я очень мощно мыслю... но — плохо соображаю».

* * *

«Окончить миром войну, повернуться строем враг ко врагу, выставить задницы и — пукнуть хором. Вот достойный апофеоз мира!» — неизменно комментировал Индюк фронтовые сводки со всех концов нелепо копошащегося мира.

* * *

«Я верхогляд. Презирайте меня, низкогляды, щелкоперы, борзописцы.
Поэт — верхогляд!»

* * *

...ушибленный о лобок.

* * *

...на траве, где река, у пивного ларька
Волосата и дюжа Рука.
Спит Рука на тpаве, спит в большом pукаве,
К небольшой притулясь голове.
Хpап стоит над pекой — здесь поpядок такой —
И махнули на Руку pукой.
Знаменито лежит, слабый ум стоpожит,
След мокрицы по пальцам бежит.
Ты кури, ты икай, губы в пену мокай,
А к Руке утыкай, пpивыкай,
У сохи, у станка потpудилась века,
Пусть в траве отдыхает Рука,
Как же тут без Руки?..
Так лежит у pеки,
И давно, говоpят стаpики.
Редко-редко — жидка — стукнет кровь у виска,
Поистpатила pазум Башка,
Зато силу взяла, в цепкий волос вошла,
Забурела Рука, зажила,
Ее мышца длинна, мощь в кулак сведена,
Так вот и существует Она.
Для чего?.. Почему?.. Дела нет никому.
И сие непостижно уму...


* * *

Доподлинно известно, что были у Индюка подобные сочинения про Ногу, про Трусы, про Перчатки... и многие другие предметы обихода. Но они пока не найдены. Обещали старые собутыльники прислать Сагу о потерянном Носке, но, видимо, забыли. А может,
просто недосуг. Так что ждем-с.

* * *

...а вообще мужчина — Неандерталец по сути. А женщина — изначально — кроманьонка. Она-то и дитем не была никогда. В ней сразу, от рождения — женщина. Самодовлеющее чрево, объемлющее миры...

* * *

По ночам вставала раком —
До сих пор покрыта мраком...
Негритянка, однако... аликто?..


* * *

«У Неандертальца всегда молода Душа.
У кроманьонки всегда молода П...»
(Малое открытие Великого)

* * *

«Любовь, это когда из П... яблоком пахнет», — частенько говаривал Индюк, раскуривая, по обыкновению, цигарку. И непонятливому пояснял: «Надо так замучить бабу, чтобы яблоком запахло... а то что это, просто так? Это каждый смогет. Нет, она, сука, скажет свое настоящее "Да" не словом, а телом. Только им...
Вот когда оттудова запахнет яблоком, значит — готова. Значит — любовь, за которую все отдаст...»
И когда его спрашивал непонятливый:
— А почему яблоком? Почему не арбузом? — Великий становился самонадеян и резок:
— В Раю не было арбуза!

* * *

...Когда я не в себе, а в тебе,
Когда я зарываюсь, как зверь,
В кромешный, душный сад, не в себе
И ты, и ты в засаде, и знай —
Теперь, возненавидя всю кровь,
Всю кривь земли, зарытой во мрак,
Меня, себя, и все, что внутри,
Ты только распрямляешь мой свет
И оголяешь чистый свой ток,
Ты бьешь им из артерий, смотри —
Горят твои засады! Смотри —
Просквожены до жилки!..
Теперь
Мы только свет, в нас кончился зверь,
Сгорел, извьлся, свился в золе!..
Мы возвратились в сад золотой.

Мы вышли из себя на земле.


* * *

Наборные самоделки Великого:
«Благалище и Плакалище». Роман «Час пачкуна».

* * *

Наборные словечки:
Неверворон. Полнонулие. Целенеправильно...

* * *

«Приснилось, что стал наконец-то миллионером, — с ужасом рассказывал Индюк после похмельной ночи, — а тут взяли и отменили деньги... вот горе-то, вот горе!..»

* * *

«С годами все трудней ходить по земле, крылья растут, ноги устают волочить их. да и крылья ходить мешают: большие, как у альбатроса...» — вздыхал непритворно Великий и завывал свое, все более любимое с годами:
...золотые кудри стали серебряными,
Девальвация времени, девальвация времени!..


* * *

Из замыслов Индюка:
Роман склеротика: «Фантомная память о Члене». Индюк исходил из тезы, что Член — полноправный доможилец. А значит, на него положены квадратные метры, как и на остальных жильцов, вписанных в ордер.
 
* * *

Из Индюковых доказательств теории про обратимость времени:
...так, сосок помещая на зуб,
В виноград превращаешь
Изюм...


* * *

«Нужно замучить красоту, чтобы извлечь из нее природный запах, цвет, вкус. И только потом эта мука переходит в слово, в краски, в музыку. "Красота — страшная сила". Страшная в самом прямом смысле слова, как в романе "Парфюмер"... — начитавшись
«Иностранки», витийствовал Великий.

* * *

«Она, видите ли, дала... что за чушь баснословная?
Дает — Мужик.
Она — берет...»

* * *

— Родила?
— Родила...
— Ла-ла-ла...
— Ла-ла-ла... —

Кроманьонцы.

* * *

Неандертальцы говорили медленно...

* * *

«Кто подумал о небесных блаженствах? Я подумал!» — гордился Индюк:
А я себя сам
Катаю по небесам!..

Вот.

* * *

Отрывки из цикла Великого «Там-там-там»:

«...там все изливалось лишь светом любви,
А мы их давили, бессмертные грозды,
И в нас, как за стеклами в жирной крови,
Купались холеные звезды.
...купались и фыркали звезды...»
........................................
...там звали нужными людями
Любого, кто не ротозей,
Отпетых шкурников — вождями,
А кабыздохами — друзей...
........................................
...там бьло все окрест
Ранимо и светло,
И даже птичье нас
Царапало крыло...


* * *

Ура! Прислали собутыльники! Вот оно, искомое:

САГА О ПОТЕРЯННОМ НОСКЕ

У меня потерялся правый носок.
И я выбросить решил, как всегда,
Без вины виноватый левый носок,
Непарный, никчемный теперь носок,
И новую пару купить, как всегда...

И я был неправ, как всегда.

Потому что вскорости третий носок,
То есть, в сущности, первый — правый носок —
Обнаружил в шкафу, как всегда,
Обнаружил и в ярости — наискосок
Из окошка, на свалку — айда!..

И тогда-то я вспомнил, что левый носок
Не бросал я ни прямо, ни наискосок,
И тогда-то я вспомнил, балда,
Что совсем не выбрасывал левый носок,
Без вины виноватый левый носок,
Отложил его в ящик тогда...

Что мне делать с «третьим» носком теперь?
Пусть он первый, пусть трижды прав!
Я гляжу на него, как затравленный зверь,
И своих не ведаю прав...


* * *

Из «озарелий»:
«От перемены мест слагаемых сумма изменяется. Сильно».
Неандерталец сказал. Индюк.
  
* * *

10. Световид

...сказал Индюк однажды, что лишь однажды в жизни был счастлив не как переменный ток, а как постоянный. И точно определил период постоянного счастья — с рождения до первого утренника в школе. До первого упития, страшного похмелья и побега из дома на чердак.
С первого утренника пошли энергетические сбои, была повреждена тончайшая аура судьбы Великого, и ток постоянного счастья, даже блаженства существования, сменился на переменный. То есть счастье и потом возникало, но лишь проблесками. Быстро, чересчур поспешно гасло оно. Или, напротив, опасно искрило и замыкалось на себе, на бедном обугленном сердце.
А в живом его ядре, в неоскорбляемой глубине сердца, несмотря ни на что, всегда сияли ласковым светом отблески милого детства. Они-то и согревали его в морозах бездомья, в темных узилищах, везде, где было тяжело и плохо. Они давали ему энергию жить, творить, фонтанировать.
Я знал о том, что он много писал о детстве, даже кое-что зачитывал мне, но сложилась ли цельная книга — не ведаю. А впрочем...

* * *

Восстанавливая хроники путаной жизни Великого, наткнулся однажды на розовые салфеточки, испещренные бисерными буквицами. Я их и разобрать-то поначалу не мог. Но потом кое-что все же разобрал. Это был детский лепет о том, как устраивался, развивался и познавался кроманьонский мир, куда случайно затесался великий Неандерталец Индюк. О том, как все (по его представлениям) в нем начиналось, как продолжалось... и как (промыслительно) кончилось...
По тем отрывкам, что удалось разобрать, ясен примерный ход довольно-таки слабоумной мысли. Неясно другое: в младости ли это писано, в старости ли. А вообще — решил я в конце концов — какая разница? Недаром ведь говорится:
«Что млад, что стар...»
Но поскольку нашлась еще одна, отдельно валявшаяся голубая салфеточка с крупной надписью славянской вязью, я и решил сделать ее заголовком к этим отрывкам.

Итак:
Книга детства СВЕТОВИД

* * *

...Точка, точка, запятая,
Минус, рожица кривая,
Палка, палка, Огуречик,
Вот и вышел человечек...

Вышел на крыльцо,
Глянул солнышку в лицо,
Рассиялся,
Рассмеялся
И пошел по земле.
По большой, настоящей планете.

* * *

Закричал на бегу:
— Надышаться не могу!
И какое же вкусное небушко,
И какое же сладкое солнышко,
Синих воздухов —
От души!..

И глотал он всю жизнь
Без роздыха
Эти синие бублики воздуха,
И всю жизнь говорил:
— Хороши!

* * *

...Шел-шел по земле,
Глядь — стол.
А на столе
Хлеба целых два куска:
Белый и черный...
Человечек вздорный
Хочет склеить их бока,
Хлебы мнет его рука,
Хлебы гладит рука,
Ладит их на века,
Приговаривает:
— Из одной земли,
Значит, как ни темни,
Значит, вроде родни,
Значит, корни одни...


* * *

Да, вишь, не сладятся они. 
Все глазел в вышину,
Тыкал пальцем в луну,
Масло слизывал с пальца тихонечко
И подлунное,
И подсолнечное.
До рассвета стоял и тыкал,
До рассвета лизал и хмыкал,
— Хороша, — говорил про луну.
А как стало совсем уже рано,
Глядь, на пальце не масло — сметана.
— Ну и ну, — говорил, — ну и ну!

Это все удивленья достойно.

* * *

Заглянул человек в озерцо,
Отразилось такое ж лицо,
Как и было на деле —
Всамделишное.
Покачал человек головой,
Поразмыслил над синевой.
Никуда, однако, не денешься.
Разбежался, нырнул.
Вынырнул, не утонул!..

Стал к воде относиться с доверием.

* * *

Прыгнул, как дурачок.
Ощутил толчок, —
На планету опять приземлился.
Поначалу был глуп
И попробовал — вглубь.
Снова фокус не получился.
Походил, побродил.
— Значит, так, — рассудил:
Невозможно — вниз,
Невозможно — ввысь.
Остается планетой бродить.
Побродив, можно так рассудить:
Зарывайся не зарывайся,
А от почвы не отрывайся!

* * *

Сунул руку в костер.
Заорал:
— А-а, востер!
Я с тобой не дружу за Обиду!..
А потом поостыл,
Сердце поотогрел
И Обиде не подал виду:
— Сам совался без осторожности!
Впредь не будет такой оплошности...
И — погладил Огонь.
И сказала Ладонь:
— Горячо,
Но ничо.
Значит, будем друзья?
Значит, будем дружить
Ты да я?
Так давай свою красную лапищу!

* * *

Шел человек,
Прилег.
А трава задышала жарко.
— Э-э, поди, не простой уголек
Раскалил тебя, стебелек,
Тут — волшебная кочегарка!..
Землю выкопал на вершок,
Белый вытянул корешок,
В дырку глазом одним посмотрел —
Чуть от зноя не угорел.
— Вон откуда огонь свой посасываешь!

* * *

Шел,
А в упор
Толстый забор.
Лает забор,
Не пускает во двор...
— Здравствуй, Собака Собаковна!
Вот я пришел познакомиться,
За руку поздороваться,
Как говорится, представиться...
Только, вишь ты, гремуч забор,
Только, слышь-ко, дремуч запор.
Ну да что ж теперь? До свидания.
Не случилось у нас братания.
Разделила, мол, эволюция...
Вот такая нам резолюция.

* * *

— Нет, я съем свой куш,
А тебе, брат, — шиш!
Не должон я солгать пред утробою.
Я и дать бы мог, Да хорош кусок,
Укушу-ко я, знаешь, попробую...

Не гляди ты, тоска!
Ведь не жалко куска,
Да немного мне выпало хлебушка.
Пусть мой брат умрет,
Пусть со мной живет
Моя самая правая кривдушка.

* * *

Аты-баты,
Шли солдаты...
—Виноваты?
— Виноваты!
— Перед кем?
— Перед всем!
— Дураки вы совсем,
И чего ж вам горевать?
Вам не надо воевать
Просто-напросто.
— Ишь ты, умные какие!
Мы такие,
Мы сякие,
Нам не надо воевать...

А кто вас будет одевать,
А кто вас будет обувать,
А кто вас будет убивать
Просто-напросто?..

* * *

Самая большая планета — луна.
Самая большая любовь — тишина.
Самая печаль — полевая полынь
На пыльных губах Валуна.
Хочешь — уходи в голубую страну,
Хочешь — до зеркального блеска луну
Белым рукавом натирай,
Или — наполняй тишину,
Или — выбирай!..

Может быть, мы жили еще при Луне?
Может быть, уже убывали во сне?
Кто же это сможет еще за меня,
Кто бы это знал обо мне,
Жизнь мою заслоня?

Или я щемящей не знал тишины,
Если не играли со мной Валуны,
Или — можно все, и я все отворю,
Или не поверить мне люди вольны,
Если говорю:
Самая большая планета — луна,
Самая большая любовь — тишина,
Самая печаль — вековая полынь.

...полынь на губах Валуна.

* * *

На одной из встреч с читающей публикой (она стоит отдельной повести, эта аудитория знаменитой пивной, собиравшей к себе всех безработных интеллектуалов района) Индюка стали мучить вопросами после исполнения вполне идиотских стихов. Они, впрочем, весьма понравились публике, и та стала оживленно вести интерактивную беседу с рыжекудрым героем:
— А что вы читаете?..
Великий не стал углубляться в перечень макулатуры, на которой спал ночами в каморке под лестницей жилого дома. Порылся в памяти и нашел остроумный ответ. Из анекдота:
«Чукча не читатель... не путать с Тютчевым! Впрочем, Тютчев не писатель...»
— А что вы сейчас пишете?..
Надо было суметь не утерять тональность:
«Тютчев не писатель. Тютчев — поэт...» — И тут, змей, нашелся!

* * *

11. Кур Петр
(поэма-гимн)

Нашелся и прозопоэтический опус среди розовых салфеточек Великого, испещренных бисерным почерком. — «КУР ПЕТР».
Предположительно, создан был он в поездке на Черное море, где однажды отдыхал Великий после непосильной работы на рыболовецкой плавбазе на Дальнем Востоке.
Там он зашиб большую деньгу. Половину, как водится, пропил с товарищами. Не хотел, но пришлось. Об этом — отдельная история под названием «Друзья у сберкассы» или «Девушка, ну скорее!..». Последний, уже как слоган, даже вошел в поговорку у собутыльников Индюка. Ибо расширительный смысл выявлял дополнительное значение, а именно: «Девушка, ну мы же не дети, оба прекрасно знаем, зачем пришли на танцы, так чего медлить? Девушка, вон хорошие кусты, в парке темно... девушка, ну скорее!..».
Нет. Решительно нет.
Случай тут совершенно иной. Великий решил не пропивать заработанное, а перевести на аккредитив. И он уже почти свершил задуманное! Но... девушка в окошке сберкассы вдруг прекратила работу и занялась макияжем. Она прихорашивалась долго и тщательно на глазах у покорной очереди, где Великий стоял — первым! Люди терпели. Терпел и Великий.
Но лишь до той поры, пока в окошке сберкассы не замаячили грозные фигуры старых друзей с плавбазы. Они уже успели пропиться, а теперь искали добычу...
— Девушка, ну, скорее!.. — завыл несчастный Индюк, предвидя ужасающие последствия встречи с друзьями.
Увы, макияжная девушка успела перевести лишь половину суммы. Остальную пришлось разделить с товарищами и припортовыми шлюхами в кабаках. Но и оставшейся половины, полутора тысяч крепких советских рублей (громадная по тем временам сумма!) хватило на полноценный отдых в чудесной Балаклаве, где и был, скорее всего, создан перл «КУР ПЕТР».

«Кур Петр ядрен.
Так ядрен и могуч, что имя ему не Петел, не Певень и уж тем более не какой-нибудь там петя-петушок, а именно что — Петр.
Именно так — Кур Петр!
Он царь.
Он живет в своем обрешеченном курятнике истинно царски. Царски же выступает в свет, царски победно возвещает миру рассвет и так же по-царски небрежно топчет своих хохлаток.
Их у него четырнадцать.
И живут они в самом благословенном месте — в Крыму, в частном балаклавском доме, дворе... дворце!
Они — дворяне.
Впрочем, такие же дворяне, как их настоящие хозяева — люди, поселившиеся в этом домике и обихаживающие всех: кур, собак,
кошек, а также все деревья, кустарники и цветы, волшебно озаряющие чудесный крымский дворик.
Дворик невелик, но хорош.
Он обнесен стеной из старинного таврского камня-дикаря, оплетен виноградными — в руку толщиной — лозами с нависающими на нежных пружинках-стебельках сочными, многорадужно зреющими гроздьями-гирями.
Он обдуваем свежайшим, тонко-горчащим степной голубоватой полынью киммерийским ветром, понизово несущимся вдоль всего побережья и завивающимся даже в частные дворики, обнесенные мощными каменными стенами...
Кур Петр не осознает, что он самый счастливый житель мира. Он это просто знает.
Знает твердо и окончательно.
Стоит разок поглядеть на его мощную, плавную поступь, и становится ясно — он воистину благословен, он до самых корней напоен благодатью, благостью, силой...
Вот он провещал миру зарю, и хохлатки выходят из своего теплого укрытия в стене, выходят на зарешеченную волю, на белый свет. Они все разные: несколько пеструшек, несколько белушек, несколько чернушек.
И Кур Петр топчет их всех.
Один.
Ах, как он их топчет, как топчет!..
Он воздымает свою мощную, мясистую, густо опушенную лапищу на уровень грудины и — ждет. Он точно знает — все это бабье, якобы независимое квохтанье, мельтешенье по периметру загончика не более чем показуха.
И вот, через минуту-другую, щупленькая (в сравнении с Петром) пеструшечка на голеньких, как спички, гладеньких дамских ножках, пробегая куда-то по своим таинственным делам, вдруг оказывается как раз под могучею лапою Петра...
«Не стой под грузом и стрелой» — это не для нее сказано. Она замирает, словно завороженная, и стоит как раз под грузной лапой Петра. И лапа небрежно, но дюже опускается на нее.
Боже мой, как она пурхается в железных когтях, как истошно припадает к землице, как стонет, как стонет!..
Но поздно.
Кур Петр уже вогнал в нее молниеносную стрелу... он уже совершил свое благодатное дело и теперь так же небрежно — лапой — отшвырнул в сторону счастливо оприходованную дурочку.
Она отряхивается в сторонке, удовлетворенно квохчет, и этак бочком-бочком семенит подалее от нетерпеливых товарок.
Теперь их очередь.
Петр уже вновь задирает ввысь мохнатую лапу и — ждет...
И вот белушечка, спеша по каким-то своим неотложным делам, совершенно случайно оказывается ровно там же, где пару минут назад трепыхалась пеструшка.
Кур Петр не двигается с места.
Кур Петр основательно занял победоносный форпост и вовсе не собирается его покидать. «Не царское это дело за глупыми бабешками гоняться, сами припожалуете», — читается во всем виде его, во всей важности его местоположения, в самой счастливой и гордой позиции его.
И вновь мощная мохнатая лапа опускается на — черную уже теперь — хохлаточку.
И лапа придавливает ее к земле...
Курочка трепыхается, выбрасывая из-под себя тоненькими ножонками прах, но лапа, но грузная лапа Петра неукоснительна и беспощадна...
Курочка замирает.
И вновь молниеносная стрела пронзает все ее трепещущее естество.
Дело сделано...
Кур Петр опять стоит в изначальной позиции. Красно-рыжие его перья сверкают в разгорающейся заре, маслена бородушка вальяжно раскачивается из стороны в сторону, пунцовый гребешок изострен всеми стрелами в небеса, а гордый его глаз недвижно сверкающей бусиной устремлен куда-то в даль: за решетку, за виноградные плети, сквозь каменную стену... в даль, в даль, в даль... в невероятную, непостижимую, невозможную... невозможно прекрасную даль...
А курочки?
Как же, станет он обращать свое высокое внимание на какую-то квохчущую чепуху! Сами припожалуют. А он великодушно не откажет никому, не откажет ни одной из счастливых подданных своего гарема...
И точно.
Часа не проходит, как все четырнадцать хохлаток оприходованы и начинены молниеносной, драгоценной зернью Петра.
Вяло, пьяновато побродив по обрешеченному загончику еще с полчасика, все они — одна за другой — под молчаливым приглядом Петра заползают в свое каменное убежище и затихают...
Солнце уже в разгаре, крымский зной раскалившейся тушей наваливается на сад, на дом, на курятник, и Петр, высоко и неторопливо выбрасывая пушистые ноги, шествует по направлению к родимой щели в стене и тоже втискивается в нее.
Ему это посложнее, нежели тщедушным хохлаткам.
Он сначала втискивает в узковатую дыру одну половину мощного тулова, затем отталкивается от земли ногою и только тогда заволакивает внутрь вторую свою половину.
А далее — тишина...
Куры сыты, благостны и смиренны. Только радостное и победное квохтанье время от времени разряжает тишину уснувшего сада. это очередная несушка возвещает миру, что дело Петра бессмертно, что она, регулярно орошаемая доблестным мужичиной, в очередной раз скрутила и выкатила из себя великолепное яйцо — гладенькое, чистенькое, с изумительной темно-желтой начинкой, нежно обволокнутой жемчужно-серебристою влагой белка...
Кур Петр, ты — Царь! Ты воистину Царь!
Ты даришь солнце птицам и людям, ты возрождаешь миры, и ты прав, прав, прав, ты вовеки благословен, о великий, о рыжий, о красный — о прекрасный, прекрасный, прекрасный
Царь
Петр!!!

12. Петропавловские гастроли
(Из непреднамеренно похабных мемуаров молодого Великого.
Что делать, должно быть, это и есть суровый реализьм, как выражался наш герой)

«... тпр-р-у!.. Село Белое... Почему белое?
Все забыли.
Глиняный берег реки. Потом река.
Потом переплывешь реку, и — где глиняный берег? Заливные, сладкие луга.
Змеиные травы, хотящие серпа. Серпы баб, мягко порющие траву...
Такое снится.
Только сердце во сне заноет — и запоет пчела...

...плыли обратно, как языческие гробы, заваленные охапками полевых цветов...

Концерт вечером.
Наладили в клубе сцену, дернули по пиву. Пошло. Решили добавить. Кинули, как водится, жребий. На этот раз идти за добавкой выпало мне. Отправился в магазин.
По дороге пристали пацаны — купи курева, им не дают. Айда.
Магазин в двух верстах, все веселее шкандыбать...
Старшему лет одиннадцать. Молчит, пока тарахтит младший.
Глядит дворняжкой, а в глазах — огоньки. Младшему десять. Может и врет, но младше только ростом. Наглый, рыжий. Не рыже той лисы, а как-то по-русски рыжий — выгоревшие, белесые волосы. Шершавая, с веснушками, рожа.
— Дядя, а ты е...ался?
(Поговорили!)
— А ты?
Хвастливо, скороговоркой:
— Один раз е...лся.
— Да ты что?
— Еще ка-ак!.. Я надрочил сперва, а Верка голая лежала на постели, я ка-ак с разбегу прыгнул, она и не заметила как я по...лся.
— А потом?
— Убежал.
Старший стыдливо хихикает (Верка его сестра), пытается вступиться:
— А вот я спрошу у ней.
— А она и не узнала меня даже, чего спрашивать?
— А вот спрошу!
— А не спросишь!
— А спрошу!
— А не спросишь, слабо!

Я на правах председателя:
— Стоп. По порядку. Сколько лет Верке?
— Двадцать пять.
— Двадцать! — поправляет старший.
— Козел ты (это младший) недо...ный! Производные от слова е... для него самая сласть. В мокрых его устах это слово пропитано всеми соками, запахами и звуками земли, в его сознании это слово уже успело приобрести смутный, магический, до конца не постигаемый, но чарующий смысл.
Козел, п...дит она тебе! Двадцать!.. Виды у ней, знаешь, какие?
— Знаю!
— А-а, подсматривал, говнюк! За сестрой подсматривал!
— Не подсматривал!
— Подсматривал, подсматривал, — тиранит рыжый, — подсматривал и дрочился...
Старший в отчаянии. Но уже поздно. Сболтнул лишку.
А рыжему палец в рот не клади. Моральный агрессор.
— Нас мамка в баню водила, и все...
— Все? А х... она у тебя не сосала? П...здун ты, Петух! За...нишь тоже! Тебе в армию скоро, как же, поведут тебя с Веркой, жди!
— Срань пузатая! Ты же с Лидкой ходишь!
— Ха! Лидка! (Нахлобучивает драную кепку на лоб.) На нее и пупырь не встанет. Ей только в школу идти, а тебе в армию скоро, а Верка е...тся уже.
— С кем?
— А хоть со мной! — нагло ударяет себя в грудь. Хохочет, победительно поглядывая на меня, куражится: — А ты ссыкун!
— Кто ссыкун?
— Ты!
— Я?
— Ты!
— Ты сам ссыкун!.. (Петух явно не умеет обороняться, не говоря уже о нападении.)
— Я водку пил, бабу е...ал, паль курил, — гарцует Рыжий.
— Паль мы вместе курили.
— Кури-ил! Х... ты моржовый сосал, а не курил, — свалился и ногами задергал.
— Тебя самого донесли до хаты!
— Меня?.. А кто косяк долбил?!
— Вместе долбили.
— Х... ты сосал, а не долбил.
— Сам ты х... сосал (обиженно).
Рыжий на взлете:
— Сосал! Сосал во-от такой х... и — чмокал!..
— Кто чмокал?
— Ты чмокал. Чмокал, чмокал. Все слышали.
— Кто слышал? Никто не слышал... (Бессилие, обида — искалечат его тут).
— А ты у дяди спроси, он тоже слышал...

Мне начинает казаться, что я действительно слышал.
...по мере того как сникает Петух, рыжий вампир наседает, напрягается, подрагивает от счастья, словно струна, — вдохновение посетило его в этот вечерний час, на пыльной дороге, откуда и выходят, как заведено, самородки, таланты.
Вот идет босиком, поплевывая в пыль, попинывая камушки, гадя словами, крепкий мужичок, хозяин. Или разбойник. А рядом — чудик, подкаблучник. И бреду с ними я — рабочий сцены, нагрянувший сюда с гастрольной труппой филармонии.
Я не Макаренко. Я куплю им сигарет, я буду говорить с ними обо всем, что интересно им. Хотя бы потому, что идти еще с километр. Я догадываюсь, что Петух никогда не врежет Рыжему, что ручеек перебранки расплывается так безобразно, что я скоро не в силах буду его перегородить.
— Кончай базар! Ты, Рыжан, по порядку давай, конкретно.

Рыжий постепенно затихает, отнекивается: мол, ни к чему это, лишнее... сам ведь все знаешь, чего там...
— Нет уж, давай. Корешка ты облажал, теперь сам в грязь лицом не ударь. Это убеждает.
— Да как... снял у двери штаны...
— И что?
— С собой взял...
Теперь очередь старшего. Оживает.
— Скажешь, рот ими затыкал? — хихикает.
— Я вот тебе е...ло заткну!
Смолкает Петух.
— Ну, по дороге надрочился... а Верка голая... ну, пое...лся и убежал. (Трудное место одолел. Хоркнув, сплевывает.)
— У нее п... знаешь какая? Во! — разводит руками, показывая баснословные размеры. — Чуть не утоп, пока целку ломал... (Секунду сомневается.) Она вообще-то честная была...

Тут уж Петух не выдерживает, заливается:
— А то я думал, чего это батя говорил мамке про Мишку...
— Какого Мишку?
— А из области тракторист, в посевную был...
— Что говорил?
— А, говорит, пахал бы, скотина, у себя целину или шлюх драл, а у нас и своих пахарей хватает.
— А Верка что?
— А Верке чего? По шее получила, да и все.
— Ну и п...дун же твой батя... как и ты... я его ночью... (внезапно свирепеет Рыжий), пос...ть выйдет, запру дверь, подожгу — по...дит тогда!.. или прирежу... вот увидишь! ...
— Ты прирежешь?
— Я!
— Спорим, не прирежешь!
— Кто спорит — говна не стоит.
— А кто молчит — в говне торчит.
— Это кто в говне торчит?
— Кто молчит...
— А кто молчит?
— А тот и молчит...
— А ты и молчишь.
— Я молчу?
— Ты молчишь!
— Это ты молчал, а я говорил.
— Х... ты сосал, а не говорил,
— Кто сосал?
— Ты сосал.
— Я?
— Ты!.. и чмокал еще... все слышали..
— Кто слышал?
— Все слышали. У дяди спроси...

...в магазине мне выдают измятую трешку, извлеченную Рыжим из потной ладони Петуха. Им — сигарет и портвейна. Печенье возьмут сами.
— Вина? Уговор был на табак.
— Жалко, дядя? Да? Ты не бойся, мы с первого класса пьем.
— Не ссы, Петух, он жмот, других попросим... жалко ему...

Мне жалко, но...
Я покупаю детям грязного вина, сигарет, спичек. Загружаю рюкзак всем надобным для себя, для моего друга-грузчика, для Митрича — ясноглазого веселого баритона (перед концертом горлышко промочить), иду обратно...

Пацаны уже выскочили на дорогу, цепляются за борт грузовика. Машина набирает скорость. Они повисли на борту, летят в багровой пыли заходящего солнца, пьяные уже от одного восторга предстоящей пьянки, от скорости полета...
И какой русский не любит быстрой езды?..

А дорога дальше мчится, пылится, клубится...

И песню люблю.

Сегодня вечером ее споет мой друг Митрич — неудачник, артист больших и малых погорелых театров.
Он холит горло.
В нагрудном кармане у него ингалятор Махольда в замшевом чехольчике — стеклянный, изогнутый, как миниатюрный саксофон...
Гастроли!

13. Чумарики

Роли в истории России 20-го века, особенно главные, исполняли политики, герои и военачальники. Но не только. И даже не столько они, сколько самые обычные незнаменитые люди. Без них грандиозное театральное, трагическое или комическое действо было бы немыслимо. В хитросплетениях незнаемых судеб миллионов крылась вся цветущая полнота и сложность Драмы 20- го века.
Но только те, что оказались у всех на виду, на слуху и в памяти современников, добились наибольшей частотности упоминаний.
Несправедливо? Конечно, несправедливо. Но, однажды уразумев, что справедливости в жизни нет, Великий Индюк своим выборочным пером в странных стишках запечатлел все тех же знаменитых.
Странность заключалась в ракурсе зрения, юродивости взгляда и чумовой оценке знаменитых. Поэтому мы так и обозначили эти стишки — Чумарики. Или развернуто:

ЛИЦА 20-го ВЕКА В ЧУМОВЫХ АССОЦИАЦИЯХ
Неполный список действующих лиц: Жуков, Ленин, Сталин, Друг, Хрущев, Гагарин, Горбачев, Брежнев, Мэр, Дзержинский и т. д.

В роще березовой
Песнь написал солдат. Сержант отнял писанье.
Там буковки ползли, корявые, в тоске.
Но Жуков маршал сам — в лесу, перед бойцами
Однажды их читал...
Треск сучьев...
Сон...
Мерцанье...


Жук на руке.

Новодевичье осенью
На кладбище костры.Потрескивает хворост.
Надгробник — черно-бел. Как время. Дурь и хворость.
Там череп, как улитка, — лыс, незряч,
Там кукурузы хрущеватой прорость...

...сквозь мрамор — хрящ.


1961
Апрель разорал, рассверлил поднебесье,
Миры озарил огнекрылою вестью!
Се — русская греза и муза разгара
Николы блаженного вещею песнью
Бысть воплена ввысь, рассиялась над весью...
...«Летела гагара...»*


*Летела гагара
великая песня Николая Тряпкина, написанная в конце 50-х годов 20-го века.
В начале 60-х полетел — Гагарин...


Герой «застоя»
За что увенчан был? За что всю жизнь медовый
Пирог на злате жрал в стране ржаной, бедовой,
Раззъезды челюстей на съездах шевеля?..
Под бревнами бровей — иконостас бредовый...

...за взятие Кремля!


Мэр мировой
За шакалом шакал, за гориллой горилла,
На халяву, на блуд и халву...
И Кутузова дерзкая мысль озарила —
Сдать Москву!
...сдать в аренду Москву!


Герой Лубянки
Мороз. Железный Феликс. Мрак.
«Колоть!» — Приказ был дан.
Кололся лед.
Кололся мрак.
Кололся наркоман...

...и пидарас притом.


В музее оружия вспоминаю друга Булата,
рожденного 5 марта 1953 г.,
убитого негодяями в неравной драке на исходе века

Был назван в честь Вождя — в день гибели титана.
Был храбр, как черт! Но пал. — Врагов не срезал взгляд.
А бьл бы взгляд как сталь или как сплав титана...
Музей оружия. Урал. Утраченная тайна.

...Аносовский булат.


Державный плач
Ой, Михайло Сергеич, мудило вы,
Развалили Державу на крохи вы...
Что ты слезы льешь крокодиловы,
Горелуково, шут гороховый...


Имперская греза
Я живу в СНГ.... Мать честная,
Почему я живу в эсенге?..
Греза гордая, стружка резная,
Да сквозная заноза в мозге.
Потому и живу, мать честная,
Кучерява жизня в эсэнгэ.

Спаси Нас Господи...


Эстет-театрал
Один молоденький эстет
Носил хорошенький кастет.
Как поэтично быть эстетом!
Как эстетично бить кастетом!

...сусала... Алый цвет...


Ходя-художник
В мозгу ходил-бродил Шагал.
Маразм борзел. Мигал. Шизел.
Какой-то ширился прогал...
Зиял, зиял...

И — поузел...


* * *

...возникает невольный вопрос — а куда он делся, Индюк? Вот был, был, вещал, вещал. пусть даже бредятину порою вещал, и вот нет его. Куда он девался?
Отвечаем: никуда не девался. Он, как самый настоящий Неандерталец, действует в ином измерении. А в этом измерении мы лишь пытаемся реконструировать его судьбу, его записки, пусть даже отрывочные...

* * *

14. А мальчик говорил.
Или Грустный русский идиот Эдисон.


Отрывочные места из наиболее поздней исповеди Великого

Жил-был мечтательный мальчик. Звали его... даже неважно, как его звали, потому что назвали его — Эдисон. Ну, это потом, конечно, назвали, когда поняли — не идиот. Не совсем, разумеется, не идиот, а так себе... малый с воображением.
С чудовищным воображением!..
Ну вот, например: ничего не зная о жизни, он был уверен, что все о ней знает. И был абсолютно уверен в том, что другие — просто по наивности, или по глупости — не видят и не понимают совершенно очевидного. Или не хотят видеть.
Так, уже с ранних лет, он понял, что самое замечательное в этой жизни — Колобок. И не только сказочный, но и любой. Колобками были для него:
   A) Хлебный катыш, обвалянный в сметане.
   Б) Крутой яичный желток, вынутый из перламутровой невкусной оболочки.
   B) Полная луна над пекарней в соседнем дворе...
(Когда он понял, что и сам-то он ни кто иной, как этот самый Колобок, жизнь была в разгаре, и остановить свой бег он уже не мог. Впрочем, о том и речь.)
...когда луна выпрастывалась из скорлупки ночи и прокатывалась по крыше пекарни, мальчик долго не мог уснуть и все следил за тем, как этот жирный желтый Колобок плавал в сметане облаков и, уменьшаясь в размерах, поднимался все выше и выше — в гибельные небеса. Мальчик точно знал, что там, в конце ночи, поджидает Колобка рыжая хитрая лиса — утренняя зорька. И даже однажды видел воочию, как она заглотнула его на рассвете, совсем беленького и глупенького...

* * *

...ночь толкнула легонько по крыше
Колобок — золотой-золотой...
Над трубой, над пекарней, все выше
Выше, выше — во мгле молодой
Он катился, белее и глаже
Становился, крутясь в облаках,
Как в сметане, и, кажется, даже
Уменьшался, взрослея, и пах
Все слабей хлебным духом...
Он рыжей
Зорьке сладкий подставил бочок
Над чужой, над холодною крышей,
И пропал.
Вот такой дурачок.
...горько-горько в пекарне,
за нишей Плакал с вечера старый сверчок...


* * *

Но все же обычно в это время мальчик уже спал в своей кроватке. И потом, значительно повзрослев, не мог дать точного отчета в своем печальном видении... а вдруг это был всего лишь сон? Ведь каждую ночь Колобок снова выкатывался в небеса!
И хотя с каждым новым блистательным выходом истончался до алмазного серпика, потом ведь опять, ночь за ночью — поступательно и неуклонно — желтел, жирел и набирал полную силу. Мальчик понял: Колобок велик и бессмертен.
(Тот факт, что Колобок, — это и еще многое другое, в частности — футбольный мяч, который всегда возвращается в центр поля, — мальчик осознал позднее, и несколько позже рассказ об этом пойдет.)

* * *

Жизнь шла, детство кончалось вместе с налаженной жизнью, и вот наступил на людей, на страну, на сказочный, круговой ход бытия — Рынок. Поначалу в виде кооперативного движения. Мальчик был умный и, наблюдая, как из подъездов и домовых подвалов люди устраивают парикмахерские, аптеки, столовые, понял:
Час Колобка пробил!
Он понял, почему детское кафе, вполне уютно оборудованное в бывшем подвале под его домом, как-то вяловато посещается. Дело было даже не в ценах, дело было совсем в другом. И мальчик понял в чем: кафе было обыкновенным. Пусть даже частным, с повышенной степенью сервиса и цен, но все равно, оно было — заурядным. В нем не было Сказки!

* * *

Он набросал проект «Кафе "Колобок"» и принес хозяину заведения. Суть проекта была проста. Вместо обычных булочек и бесформенных порций мороженого следовало сделать всю продукцию в виде Колобка: замороженные сливочные шарики с глазками - ягодками, такие же пончики, круглые разрисованные чашечки для кофе и чая, круглые столики и стулья.
Требовалось немножко фантазии, энтузиазма и почти не требовалось дополнительных капвложений.
Мальчик даже не просил взять его в долю и даже не требовал трети дохода, ему хватило бы и смешных десяти процентов, но...
Хозяин поднял мальчика на смех.
В итоге не смеялся по-настоящему никто. Шло время, кафе прогорало. Рекламные же кампании, помноженные на оригинально-имиджевую фантазию, становившуюся теперь особенно востребованной, набирали силу и вовсе не казались чудачеством или излишеством...
А мальчик говорил!
Но когда горемыка-хозяин понял, что мальчик предлагал ему дело, было уже поздно: кооперативное движение в стране подло
свернули. Были преданы сотни тысяч самых доверчивых и более-менее честных предпринимателей снизу. Партия испугалась: так, глядишь, забогатеют людишечки, и расползутся денежки по «ничейным» карманам, и встанет народ на ноги... а мы, партия, зачем ему тогда? И стали раздавать миллиарды «своим» партийцам и комсомольцам, делая их в одночасье сверхбогачами, — мол, с них-то мы всегда поимеем, они-то, мол, у нас на виду, под контролем...
Ну, что из этого вышло, куда ушли народные деньги и как их удалось проконтролировать — история совсем другая и тоже грустная. Речь не о том, речь о грустном русском Эдисоне, который только-только начинал свой смешной путь в такой несмешной стране...

* * *

Плюнул мальчик на дурака-предпринимателя и пошел играть в футбол, на школьную баскетбольную площадку. Там уже собиралась дворовая, подросшая компания, бурно обсуждавшая предстоящий чемпионат мира. Почти все отдавали предпочтение немцам во главе с легендарным Францем Беккенбауэром, недавно возглавившим сборную.
Мальчик вспомнил об этом чуть позже, а сейчас просто гонял мяч-колобок по пыльной площадке. Игра шла без вратаря — задача заключалась в том, чтобы попасть в метровый створ баскетбольной стойки противника. Что было непросто, учитывая хаотическую, но отчаянную стенку в случае удачной атаки врага.
И вот сегодня, словно само собою, но явно же не без промысла свыше, произошло чудо: навесной плавный пас пришелся как раз между мальчиком и его товарищем по команде. Оба дружно ринулись к мячу и одновременно, не сговариваясь, тощими втянутыми животами захлопнули его, как орех, чуть не расшибив друг дружке лбы.
Восхищенно и коротко хохотнув, оба товарища мгновенно поняли — это царский подарок! До ворот противника оставалось не более пяти метров, створ ворот уже заслоняла стенка, пробить которую традиционным способом нереально, но что если...
Не сговариваясь и в то же время прекрасно понимая друг друга, оба мальчика превратились в андрогинное четырехногое чудовище, которое боковым буром, не размыкаясь и не выпуская мяча, поперло прямо в ворота, сминая стенку противника...
Гол был забит фантастический. Долго еще спорили потом, честно или нечестно он забит, засчитывать его по правилам или нет. С одной стороны, мяч был транспортирован в ворота без помощи рук, а с другой... Что с другой? Ничего не понятно. Но мальчик понял — он на пороге великого открытия. И оно также связано с Колобком!
Очень кстати, совсем неподалеку от дома проживал знаменитый в прошлом футболист, и отец мальчика даже знаком с ним!
Мальчик пошел на совет. 

* * *

Футболист, заслуженный мастер спорта, изумленно выслушал мальчика и тупо задумался. Очнувшись от нестандартных раздумий, подтвердил — видимого нарушения правил здесь нет, поскольку ни игры руками, ни задержки мяча не было. Однако что мальчику от него нужно? И как он, юный и прыткий футболист, собирается использовать этот прием в игре? Ведь если прием будет разгадан, противник не то что к воротам не подпустит двухголовое чудище со смертельной начинкой внутри, но еще на подходе атакует его силовым приемом...
«Вот именно это и нужно!.. — возликовал мальчик. — Силовой прием против игрока, владеющего мячом, карается штрафным. А что такое штрафной невдалеке от ворот? Это же стандартная ситуация, которой стараются добиться все, то есть, это уже наполовину гол!..»
Оставив старого футболиста в мучительном раздвоении, мальчик отправился домой и написал письмо честному немцу Францу Бекенбауэру. В неподкупности отечественных тренеров мальчик сильно сомневался, насмотревшись фальшивых игр и наслушавшись рассказов о чудовищной коррупции. О том, что коррупция разъедает уже весь мировой футбол, мальчик еще не знал. То есть не хотел верить. А иначе зачем тогда Великая Игра? Тут уж попахивало не простым разочарованием, но прямо-таки религиозным отступничеством. Отречением от всего святого в спорте и в любимой игре...
Мальчик письменно изложил основные принципы нового Приема и предрек победу немецкой сборной. Но только, разумеется, в случае применения Приема.
Гонорар за ноу-хау мальчик просил небольшой — каждый раз всего лишь три процента от ставки лидера команды, и то лишь в случае победы. И еще один пустячок — чтобы авторство мальчика было оставлено в анналах истории мирового футбола.
Честный Франц не ответил.
И немцы проиграли в решающем матче за золото.

* * *

«Почтамт не комментирует...»

* * *

А мальчик говорил!..

* * *

Мальчик даже предупреждал, что Прием следует использовать лишь в игре за золото. Ибо выход в финал немецкой команды был очевиден. И вот именно тут, в финале, следовало потрясти и обезоружить Приемом противника. 
Но грустно мальчику было не от проигрыша немцев, а по причине совсем иного, куда более глобального свойства. Он понял, что мировой футбол, сильно закосневший в старых правилах, рискует окончательно закиснуть в себе самом, как игра в шашки. И даже в шахматы, которые уже начал расщелкивать компьютер.
А ведь какую свежую кровь можно было влить в старую игру! Это был бы совершенно новый, более энергичный, силовой футбол! Это был бы прекрасный, атлетически сложенный мулат — этакая помесь американского и европейского футбола!..
Итак, футбольный Колобок прокатился мимо. Мимо грустного мальчика. И совсем не в ту сторону, куда бы хотелось и мальчику, и — он был абсолютно в том уверен — самому Футболу с большой буквы...

* * *

А жизнь между тем продолжалась. Мальчик подрастал, и вместе с ним подрастали не только его простые, понятные уму и сердцу ровесники, но, что совершенно изумительно, существа иные, неясные... инопланетянки, наверное.
У них наливались молочной белизной и полнотою ноги, бывшие еще вчера тоненькими, мельтешащими и совсем неаппетитными палочками в сухих ссадинах и царапинах от своих полумальчишеских проказ и заигрываний с чужими кошками.
У них наливались мерцающей, таинственной влажностью взоры, уже начинавшие подло и неотвратимо ранить — из-под невинно опущенных ресниц — сердца ни в чем не повинных мальчиков.
У них наливались груди, нагло тиранившие не только беленькие школьные блузки, но и ни в чем не повинные, недоуменные мальчишечьи сердца.
У мальчика тоже кое-что наливалось: набухало кровью сердце, и оно гнало по жилам такую волну грозной, неведомой силы, что больно изнывала грудь, что-то тяжелело внизу живота, и ниже, и ниже... и каменели икры, и лубенели ступни...
Никакого выхода не было!
Назревала необходимость во что бы то ни стало исследовать истоки этой силы, тревоги. Ясно было одно: все коренилось в проклятых или просто ненормальных существах, девочках, которые еще совсем недавно не представляли никакого вещественного интереса для нормальных отроков.

* * *

Мальчик был недурен собою, в меру глуп и нагл. Девочки охотно начинали с ним дружить. И дружили самою чистою дружбой! Некоторое время, разумеется. Потому что дальше одолевала скука и пустота, загадочная недостаточность чистых отношений — просто отношений. В конце концов, с мальчишками дружить куда интересней и содержательней!
От дружбы с девочками требовалось что-то еще, нечто гораздо более существенное, чем прогулки с разговорами, походы в горы, провожания из кино...
Самое интересное, что именно девочки, как правило, первыми чувствовали эту недостаточность и становились инициаторами более мощных, пусть и не вполне стерильных отношений.
Девочки были в основном чистенькие и домашние, беленькие и пушистые. И не представляли никакой гигиенической угрозы для отчаявшегося разбойника, в которого сами же и вынуждали превратиться нашего грустного мальчика. Мальчик был тоже из хорошей семьи, и девочки это отлично знали.
Но вот беда, на дворе как раз воцарилась эпоха СПИДа, и все, особенно молодые и чистые, панически трусили. Обоюдная паника сковывала решительные, открытые действия. Девочки намекали, что очень даже не против мощных отношений, но на всякий случай, на всякий случай...
«Необходимо предохраняться!» — подвывали публичные трубы.
А как?
Как было чистому грустному мальчику зайти в аптеку и при скоплении народа произнести страшное слово «презерватив»?..
Мальчик все же пересилил себя. Он произнес это слово. И получил вожделенный предмет. Но только в нагрузку с грязноватой ухмылкой белоснежной аптекарши...
И все равно это была победа — первый рубеж взят!
А дальше... дальше на пути мощных отношений мальчика с девочкой разверзалась трясина чисто технологических конфузов.
Ну вот, например, — в самый кульминационный момент, запыхавшийся и потерявший память мальчик, уже стянувший трусишки со своей нежной девочки, обнаруживал, что не готов к окончательному подвигу: презренный (и вожделенный, вожделенный!) предмет находится в другом месте.
Он мог прятаться в кармане пальто или пиджака, мог быть в ванной комнате, среди предметов личной гигиены... приходилось судорожно метаться по квартире, не только ослабляя первоначальное возбуждение, но еще и усиливая при этом раздражение нетерпеливой девочки...
Все приходилось начинать сначала... и все получалось в итоге. Но той самой, вдохновенной и беспамятной радости уже не было.
Подобные ситуации повторялись не однажды. Стоит учесть, что мальчику приходилось рассчитывать не только время свиданий (небесконечно же отсутствие родителей!), которого счастливые, как известно, не наблюдают, но и момент своевременного
надевания предмета, без коего ни одна приличная девочка, обученная грамоте и отравленная пропагандой, не соглашалась...
Эта горько-сладкая мука длилась и длилась. Длилась, кажется, бесконечно. Менялись явки и девочки, а конца конфузу не предвиделось. Но конец, как известно, неизбежен в любой ситуации. И конец наступил. На мальчика — снизошло...

* * *

Мальчика Эдисона осенило, и он изобрел трусы «АнтиСПИД»!
Недолго рефлексируя, разработал проект и прямехонько направил директору швейной фабрики «Восход». Суть гениального проекта была проста: трусы «АнтиСПИД» изначально снабжались матерчатым, но расширенным накладным пояском с кармашками-прорезями, куда, словно газыри, аккуратными рядками были вложены презервативы в продольной упаковке. Поясок легко отстегивался в случае стирки, а при необходимости пополнялся новыми зарядами. При этом обладатель волшебных трусов совершенно не ощущал дискомфорта или какого-то трения. Он, по замыслу, даже не должен был замечать дополнительного устройства — до поры до времени.
Но уж когда наступало Время, необходимый предмет был всегда под рукой! Это избавляло, во-первых, от аптечных и постельных конфузов. Во-вторых — инопланетянки гораздо легче идут на контакт, будучи уверены, что землянин при амуниции, что с ним не подзалетишь в нежелательную пока еще сферу и, хуже того, не подхватишь заразу. А самое все-таки главное — это надежность общения и планирования жизни, семьи...
Словом, достоинств у мальчиковых трусов было куда больше, нежели технологических трудностей нововведения. И как же он
изумился, получив издевательский ответ с фабрики!..

* * *

«Почтампт константирует...»

* * *

Какой-то занюханный технолог в ернических выражениях объяснил мальчику, что он, как стратег легкой промышленности, двух станов не боец: текстиль, мол, есть текстиль, а медицина, мол, сама по себе. И нечего морочить голову людям, занятым перевыполнением плана и вынужденным тратить время на переписку с доморощенными эдисонами. И пусть, мол, ни о каких пяти процентах от дополнительной прибыли не мечтает, дураков нет, пусть лучше на занятия в школе наляжет, экзамены, поди, не за горами...
Грустный Колобок покатился дальше, в темные дали грядущего. Они, как сгущавшиеся тучи, все грознее кишащие распложением,
Роман угрожающие перепроизводством все более нездоровых человеков, действительно темнели. — СПИД лютовал, обволакивая планету погибельной слизью, от которой волшебные трусы могли бы очень многих уберечь. Но не уберегли.
А ведь мальчик говорил!..

* * *

Катился себе Колобок, катился — и по долам, и по горам. и однажды, закатившись с компанией друзей и подружек на развеселый пикник с рыбалкой, костром, ночевкой в палатке, сделал очередное открытие. Правда, на этот раз сделал его не один, а вместе с другом — они просто вынуждены были сделать его совместно, поскольку делили двухместную палатку с изнеженными девочками.
Девочкам было холодно на сырой земле, даже плотное одеяло, даже выпитое вино не согревало их, городских капризуль. А и то правда — ведь именно их нежные спинки грозила выстудить мать сыра земля! Девочки выставили ультиматум: утеплить дно палатки любым способом, иначе бойкот. Что было делать?
Мальчики, злобно поурчав, схватились за топоры.
И пошли они, разгоряченные упущенной близостью, пошли в ближайший лесок — нарубить лапника.
Лапника нарубили и, уже возвращаясь обратно с громадными еловыми охапками, сделали открытие. Они увидели, как матерый рыбак грамотно разбивает палатку невдалеке от их стойбища. Отметили главное: дно палатки мужик утеплил не дикими ветками, а цивильным надувным матрасом!
Мальчик Эдисон спросил товарища: «Слушай, как ты думаешь, матрас пришит к дну палатки?»
Товарищ ответил мальчику: «Если и не пришит, хорошо бы...».
Эдисон добавил: «Хорошо бы подумать...»
А про себя, хитрый, додумал словами из ментовского анекдота:
Не хер думать, рубить надо!..

* * *

Да, грустный мальчик и тут хотел «срубить бабки» — ну не мог он иначе! Да и время на дворе стояло явно не для бессребреников. И хотя по глубинной сути своей мальчик был романтичным, он хотел — искренне и по-честному хотел! — зарабатывать в этой жизни не казенной нудятиной, а собственным вдохновением и умом. Как было упустить очередное открытие?..
Проект он отправил в мощнейшее туробщество «Динамо», прочно связанное с производством спортивных товаров. Рационализация сулила неслыханную прибыль в случае серийного запуска чудо-палаток. Причем — мальчик был уверен — такие палатки расползутся не только по родимой стране, но по всему миру! Кто же откажется от подобного комфорта? — Двойное дно палатки за пару минут с помощью компактного компрессора водружается на воздушную подушку, которую не проберет никакой земляной холод. А если и еще стенки утеплить воздушной прослойкой — ночуй хоть
на леднике! И главное, это же так нетрудно и незатратно, что...

* * *

Мальчик чуть не лишился рассудка, когда ему ответили квадратноголовые.

«Почтампт константирует...»

Главный их довод был таков: мужество, мужество и еще раз мужество. Вот что нужно нашим спортсменам. О комфорте пусть хлопочут всякие, кто не мыслит жизни без теплого клозета и прочих мерзостей заблудшей цивилизации...
О существовании патентных бюро глупый мальчик Эдисон тогда ничего не знал, а иначе. вся его жизнь могла расцвести в таком чудном цвете, что настоящий рассказ не состоялся бы за полной своей никчемностью, — на кой черт плагиат с подлинной жизни?
Грустный Колобок покатился дальше — все дальше, и выше, и выше...
Потом (правда, гораздо позднее) ему рассказали, что нечто подобное собираются внедрять за рубежом и уже рассчитывают на баснословные барыши!
Самое смешное: наши спортпромышленники, прослышав о «зарубежном проекте», за громадные деньги намеревались купить лицензию на производство чудо-палаток...

А ведь мальчик говорил, говорил!..

* * *

Катился себе Колобок по темным низинам, по грустным небесам, обходя ямины, капканы, хитрые силки, расставляемые тут и там совсем не сказочными персонажами. Рассказывать обо всех нет ни желания, ни смысла — Колобок, ведомый поступательным ходом бытия, вполне легко и благополучно миновал их. Он подрастал и умнел.
Но умнел не настолько, чтобы перестать изумляться глупостям людей. Как правило, именно тех, от которых зависело и общее потепление человеческого климата, и личное благополучие. В частности, благополучие мальчика Эдисона.
Тут надо сказать, что за годы странствий и озарений он порядочно охладел к открытиям техногенной и сугубо материальной сфер бытия.
Он взял перо, умокнул его... умокнул в солнце, в луну... в человеческую гущу, в звездное небо и... стал писать. Мальчик Эдисон стал писателем! Более того, оказалось, что он был и вот стал поэтом. Причем самым настоящим, ни на кого не похожим поэтом.
У него печатались стихи в знаменитых журналах, выходили книги, он получал гонорары, на которые мог прокормить себя и семью, которая как-то сама собою за годы странствий намоталась на мальчикову жизнь. И даже успела полюбиться ему, похудевшему и уже слегка седеющему Колобку...
А новые времена расшумелись не на шутку. Гласность раздувала щеки, издавались немыслимые вещи, росли тиражи книг и журналов, мгновенно сметавшиеся с прилавков. Благоухал, по словам тогдашнего генсека, «пир духа».
Но как раз в тот момент, когда перестройка еще не совсем грозила перейти в перестрелку, когда еще до предела был распахнут книжный рынок и, казалось, уже не запахнется никогда, и когда почудилось наконец — вот он, твой звездный час, пиши, зарабатывай на жизнь любимым делом... именно тут оказалось: книжный рынок конечен. Люди насытились, устали цокать языками, поскучнели и вновь озаботились хлебом насущным.
Что особенно грустно, рынок не был конечен для детективного барахла, для порнухи и прочих прелестей, он иссяк для литературы! Тем более для поэзии...
Но отступать было поздно. Да и не зависело теперь это от мальчика. Оказалось, что это не прихоть пера, но судьба, которую не выбирают. А значит, следовало двигаться исключительно в ее русле, дабы не предать Замысла, не испаскудить и не отправить свою жизнь в никуда, к чертям собачьим, псу под хвост...
Да, но как двигаться в кошмаре, в полубреду полунастоящей жизни?

* * *

...и все плачевны: злюки, бедолаги,
Подлюки, горемыки, вурдалаки.
И те, кто эталонный курс берет
К палаццо своему на «кадиллаке»,
И те, кто не вписался в поворот.
...а протрезвеешь, не дай бог, обидишь
Тверезым взглядом жизнь, когда увидишь
Полулюдишек в их полуборьбе
За полужизнь... когда на автострадах
Мерзавцы в «мерсах», полуледи в «ладах»,
Поп-звезды в «маздах», прохиндеи в «хондах»
Летят на Страшный суд сквозь пешеходов,
Которые туда же...
Но — в себе...


* * *

Мальчик понял — надо изучать книжный рынок. И принялся за дело. Поскольку гламурные литподелки были ему отвратительны, он пытался найти нишу именно в той сфере, где вращался и жил, — в поэзии.
Взрослые товарищи откровенно хихикали над мальчиком, мол, кто и когда делал деньги на стихах? Вроде бы оно и так... но мальчика-то звали — Эдисон! И ведь недаром звали. Он придумал поэтическую серию «Леди и Лебеди».
Грустный мальчик был существом общительным. Он не чурался никаких сословных компаний, что весьма изумляло его близких. «Тебя не поймешь! — то ли роптали, то ли восхищались они. — Ты можешь быть своим и в элите, среди лауреатов, можешь пьянствовать с дворниками, шлюхами, и везде ты свой... и как только это в тебе уживается?..»
Мальчик отшучивался в ответ, а сам искренне не понимал своих близких: ну почему чин и должность должны мешать общению? Если хороша и умна, положим, светская леди, девушка из высокой богемы, то ведь и хорошо? А если ярка и естественна, к примеру, ночная бабочка и с ней необъяснимо радостно, искристо и свободно, то разве это плохо?
И пусть их называют как угодно, но мальчик, выворачивая похабное «Б», называл их ласково и нежно — «Лебеди». А что? С одной стороны — леди, с другой — лебеди. Два равноценных мира в звездном кругозоре Колобка.
А самое главное, внутренние их миры могли быть одинаково богаты, невзирая на социальный статус, — он это отметил, тесно общаясь и с теми и с другими. Все они были одиноки и сентиментальны в глубине души и почти все вели тайные дневники, заводили альбомы, почему-то снова входившие в моду. Туда они записывали на досуге стишки...
Грустный мальчик, вероятно, вызывал какое-то особое доверие и тех и других, поскольку был удостоен чести познакомиться с несколькими образцами таких альбомов.
И его опять озарило!

* * *

Он понял, что серия «Леди и Лебеди» пойдет нарасхват, если умно и тонко ее разработать и преподнести читателю. Это должны быть красивые серийные книжки с туманными полу-фото, полурисунками на обложке — этакое полуразмытое, но тем более манкое ню героини. А внутри — стихи, непременно перемежаемые наиболее броскими отрывками подлинной биографии героини, ее дневниковыми записями.
Самое трудное заключалось не в том, чтобы уговорить девушек (как Ледей, так и Лебедей) раскрыть на публике душу и отчасти тело (как раз на это они шли, и некоторые даже с восторгом), но раскрыть все это в качестве новоявленных сочинительниц.
Нет, они, как правило, не были бездарны, даже напротив... яркая натура обязательно проявится яркими образами. Но эта аляпистость, цветистость!.. Эта необузданность чувств, и при всем том полнейшее неумение выражать эти чувства поначалу ставили мальчика в тупик. Такое нельзя публиковать. «Пипл не схавает» — мальчик это хорошо понимал.
Но ведь недаром он был Эдисон! И к тому же поэт, уже прополовший пуды чужих рукописей, как редактор. Что ему стоило ввести в нужное русло дикие вирши ярких барышень? То есть выразить именно то, что и хотели изначально сказать эти самые барышни, но увязли в буреломе косноязычия.
А материал был замечательный!

* * *

Мальчик не на шутку увлекся и понял, что это будет интересно всем: проследить путь юной девчушки от первоначальной свежести и наива до осознания свинцовых прелестей современной жизни, вплоть до ее перелома, до выбора реальной судьбы.
А главное, это все было так искренне, так чисто и обнаженно, как только перед собою могут открываться женщины — и Леди, и Лебеди...
Он потратил несколько вечеров на обработку доморощенных перлов и показал их своим героиням. Наградой были не только словесные вопли, но и восторги иного, естественно, плана. Они поняли и оценили замысел!
Ах, если бы не кубоголовые издатели, а вот эти искренние и красивые женщины решали судьбы мира, он давно бы стал иным, открытым и прекрасным в своей цветущей полноте и сложности.
Грязные издатели отвечали грустному мальчику, что времена не те, что все это слишком тонко, изысканно и вовсе не для быдла, которое окончательно якобы пришло теперь на смену людям. Вот если б еще обнаженней, еще, еще...
Да куда же еще? И так предельная обнаженность. Далее — запредел, пошлятина. А этого мальчик не выносил.

* * *

«Довели до белого колена...»

* * *

Он письменно послал издателей на хер. Точнее, вежливо вопросил, какого хера им, муфлонам, не хватает? В ответ получил угрозу, что за мат могут мальчика и привлечь.
Пришлось просвещать кубоголовых, что «Херъ» — название древнерусской буквы, а вовсе не мат. Что с такой же степенью толерантности можно спросить про «Фиту», «Ижицу», «Еръ» да и про все остальные буквы. Что вообще, например, в официальном лексиконе бухгалтеров, учетчиков, проектировщиков слово «похерить» и посейчас означает ровно то же, что слово «зачеркнуть», «закрестить», «закрыжевать».
А почему и с какого перепуга имя почтенной буквы стало считаться неприличным, эти вопросы не к нему, и пусть они, муфлоны, выясняют это в суде, если пожелают...
Не пожелали.

* * *

А Колобок покатился дальше... он откатился от книжного рынка, залитого соплями и кровью, и закатился уже в качестве редактора на телевидение.
Закатился и ужаснулся — убожеству. Такие возможности для фантазии, и так скудно используются!..
А между тем входили в моду ток-шоу: вшивые проблемчики, слюнявые разговорчики.
Мальчик Эдисон понял: здесь надо быть тем самым милицанером из анекдота, а значит: «не хер думать, рубить надо!..» И предложил главному шикарное шоу под названием «Любовный ринг». Это было недорого и эффектно, а главное — прямо по теме дня. Всего-то и требовалось: небольшая площадка-ринг для состязания рыцарей любви, стилизованный под старинку трон, кольцо и роза. Все.
Мальчик исходил из того простого соображения, что корявые треугольники и прочие любовные недоделки лучше разрешать красиво и даже публично, нежели в безобразных драках с поножовщиной, грязных интригах и наведениях порч...
А значит — за дело!

* * *

Итак, счастливая смелая девушка садится на трон и, поигрывая колечком, следит за схваткой на ринге у ее ног. Характер схватки заранее выбирают и обговаривают сами соперники. Это может быть борьба интеллектов, остроумия или же поэтический турнир, коли соперники возвышенны и романтичны. Это может быть силовое единоборство, также в зависимости от пожелания всех действующих сторон. Может быть — финансовое (демонстрация кошелька или банковского счета — не самый слабый аргумент при выборе спутника жизни)...
В общем, практически все цивильные способы разрешения любовных проблем были мальчиком Эдисоном учтены и подробно расписаны в проекте. Причем на троне вполне мог оказаться и мужчина, если за него борются девушки или женщины, что по нынешним меркам очень даже вероятно. (NB: возраст участников — без ограничений).
И непременное условие: перед схваткой ведущий оглашает письменное заверение соперников — никоим способом не мстить победителю после ринга. А также письменное обещание руки и сердца со стороны царственной особы сильнейшему из рыцарей.
После красивой схватки следовал не менее красивый ритуал: победитель подносит розу прекрасной даме (или же ему, «даму»), а та — кольцо избраннику. Таким образом, браки, которые все реже теперь свершаются на небесах, могли бы заключаться не в душной конторе, а в праздничной обстановке — всенародно, зрелищно, на миру!..
Вы уже догадались, что ответил мальчику главный мужик на канале?

* * *

Да-да, мужик понес ахинею — про цинизм, порчу нравов и прочую белиберду. Мальчик грустно уверил его, что нечто подобное скоро хлынет на экраны, обязательно хлынет, но только уже в самых разнузданных и воистину циничных формах, а он, козел, глядя на рейтинги, будет лишь кусать руки и трясти бородой.

* * *

«Полуклиника константирует...»

* * *

За козла мальчик ответил. Собственным увольнением. А между тем весьма похожие ток-шоу, словно по мановению волшебной палочки (или, скорее, просто уворованные), действительно хлынули на экран во всем своем безобразии, со всех развлекательных каналов.

А ведь мальчик говорил, говорил!..

* * *

Колобок все катился и катился, а мальчик все говорил, говорил, говорил...
Пока не понял, что именно говорить-то люди и не умеют. Разучились. Раздружились напрочь с великим и могучим русским языком.
Особенно ясно это увиделось в публичных дискуссиях и, конечно же, в ток-шоу на телевидении. Вот уж где обнажилась дикая замусоренность языка! Причем, разучились говорить практически все сословия. И политики, и ученые, и литераторы... наиболее чистая речь — мальчик это отметил — оставалась у священнослужителей. Но и поп-звезда теперь все чаще могла позволить себе в экранной дискуссии вульгаризм, сленговый оборотец, так не шедший человеку в рясе...
Мусор, мусор, мусор заполонял некогда русскую речь. Он грозил потопить под собою страну, и мальчик Эдисон понял — пора действовать! Он знал, что всех нас давно, еще в угаре перестройки «кинули» именно на языковом уровне, а уже лишь потом на экономическом. Если бы народ вовремя расчухал, к примеру, что туманное и вроде бы нежное слово «либерализация» означает ни что иное, как банальную обираловку, он не дал бы так запросто себя околпачить...
Туман нарочито темных словечек окутывал страну, словесный мусор некому было сжигать, и мальчик Эдисон придумал проект под названием «Детектор мусора». Он подозревал, что и этот проект, возможно, будет похерен, но совершенно не подозревал — кем именно...
Используя старые связи на телевидении, он стал протаскивать проект. Можно сказать, он протащил его. В углу студии был уже даже установлен столик — неприметный такой столик на одного незаметного человечка. И ма-аленькая сигнальная лампочка над столиком. Незаметный человечек (крупный писатель, знаменитый лингвист, авторитетный диктор — нужное подчеркнуть) должен был просто молча сидеть во время прямого эфира и фиксировать в своей тетрадочке все эти «м-м-м...», «э-э-э...», съедающие драгоценное эфирное время, все эти «так сказать», «как бы», «строго говоря» (ну и говори строго, не предупреждай!) приглашенных участников. В случае же вопиющей безграмотности лампочка над столиком просто вспыхивала и гасла — до очередного ляпа.
В конце передачи незаметный человечек — «мусорщик» — делал краткий анализ речи главных героев передачи и выставлял русским людям оценки по русскому языку. И уже совсем под занавес невинно спрашивал главного героя — политика, бизнесмена, народного целителя примерно в таком духе: «Итак, за все время выступления вы пять раз употребили выражение если честно сказать... и три раза откровенно говоря...
Куски Вашего текста с этим предуведомлением заняли треть от целого. Означает ли это, что остальные две трети Вашего выступления вы говорили нечестно и неоткровенно? То есть говорили неправду?..»
Смутившийся гость, разумеется, уверяет, что это, так сказать, фигуры речи, языковые штампы и стереотипы. И что он постарается впредь не употреблять подобные выражения всуе...
А что это значит? А это значит, что цель «Детектора мусора» во многом достигнута. Значит, и этот гость, и другие будут внимательнее относиться к своей речи, к языку в целом, зная, что они отныне под колпаком у незаметного человечка — «Мусорщика»,
или «Чистильщика», или «Терминатора грязи»...

* * *

...катился Колобок, катился — по небесам, по земле... катился, бледнея, седея, и... и все отчетливее сознавал, что ловушки и ямины, с ехидной, прямо-таки архетипической неизбежностью встречавшиеся на его пути — это все те же ловчие сети из старой-престарой сказки. И все те же сказочные герои — зайцы, волки, медведи в людском обличье неизбежны в человечьей ночи...
И понимал грустный мальчик Колобок, что Архимеды, Эдисоны и Рубики — это первые враги кубоголовых. Ибо даже кубик Рубика имеет способность менять окраску и конфигурацию. А просто куб или квадрат, он и в Африке куб и квадрат. И все чаще и чаще — черный...
А главное, он все острее чуял, что рыжая хитрая лиса также неотвратима, что не вечно продлится ночь, и ему, истонченно-побелевшему, придется-таки встретить рассвет. И встретить, по возможности, радостно. Ведь рассвет — неизбежен? Неизбежен и светел, даже в гибельности своей?..

А «Детектор мусора», уже готовый в дело, зарубили вовсе не чиновные козлы, но именно те, кто и должен был подвергнуться испытанию, — писатели, ученые, политики. то есть это именно они, главные герои передач, узнав о нововведении в студии — все, без исключения! — наотрез отказались от прямого эфира. Они решительно предпочли врожденное косноязычие чистоте русского языка...

* * *

...да пошли вы все на хер!..  
.................................................................................................................................................................................................................................

.................................................................................................................................................................................................................................

.................................................................................................................................................................................................................................

* * *

Неандертальцы, родные, ау-у!..

Продолжение. Начало в номерах 1(5)/2012, 2–3 (6–7)/2012, 4 (8)/2012,
1(9)/2013, 2–3(10–11)/2013.

Сейчас 217 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход