1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Проблема самоидентификации. Философское эссе

Problema SamoidentifikatsiiСамоидентификация как феномен затрагивает так или иначе следующие явления: непосредственно процесс идентифика­ции себя с собой (со своей сущностью), человека (личность, индивид), культуру (ценности, артефакты, смыслы и т. п.).

Процесс самоидентификации — это чаще всего неосознанный акт, имеющий конечным пунктом потребность в коммуникации. Сам факт неосознанности говорит о том, что со стороны эмоцио­нально-волевого фона человека исходят только своего рода сигна­лы: «подходит — не подходит», «интересен — не интересен» и т. п. тот или иной социальный концепт для реализации его в качестве основы собственного бытия. То есть конструирование ценностно- ориентационного фундамента происходит под влиянием воздей­ствий извне.

Речь не идет о том, что человек в какой-то момент есть пусто­та, а потом со временем «социальное» наполняет его полностью собой. Скорее человек представляет собой сосуд, который перед наполнением «социальным» уже имеет в себе морально-нрав­ственные включения (воспитание, образование), которые играют решающую роль в столкновении с первым вызовом общественной жизни — необходимостью вобрать в себя навыки, обычаи, тради- ЭСТЕТИКА ции, ценности, смыслы и при этом не утратить ощущение себя.

Это происходит по модели выбора, но, повторюсь, выбора не­осознанного. Диктатом выступают два фактора — тирания «со­циального» и состояние эмоционально-волевого фона человека. Если этот фон слабо выражен, не развит, то человек-индивид по­коряется диктату «социального» и уже не может или даже не имеет морального права что-либо выбирать. Теперь «социальное» напол­няет его до краев собой, человек сам себе по большому счету уже не принадлежит. У него есть только «социальное» Я. Таким обра­зом, можно говорить о том, что несостоявшаяся самоидентифика­ция переросла в идентификацию или полное отождествление себя с контекстом.

В том случае, если эмоционально-волевой фон достаточно на­сыщен, способен к адекватной оценке, то ситуация выбора услож­няется. Выбор больше начинает напоминать борьбу. В этой борьбе происходит размежевание на два личностных феномена — Я-со- циальное и Я-индивидуальное.

Я-индивидуальное — это, в какой-то мере, синоним личности: присутствует и не размазанное по картине бытия Я, и факт его ин­дивидуального развития, что подтверждается стабильно возникаю­щими порывами обнаружить смысл своего существования (что ис­ключается для Я-социального, которое и отличает невозможность и ненужность постановки подобного вопроса, так как ответ уже дан социокультурным контекстом). Я-индивидуальное — это единство актов и возможность актов. Ключевых понятий для определения Я- индивидуального достаточно — это и самость, и переживание себя, в традиции русской религиозной философии — душа. Все они дают представление о том, как человек обретает, узнает себя в этом мире, объясняют тот иррациональный дискомфорт, который пронизывает личность при столкновении с такими феноменами/универсалиями, как Бог, смерть, любовь, свобода, реальность, одиночество и т. п. Эти контакты имеют место быть в течение всей жизни и в зависи­мости от того, что «понял» человек, фундируется предтеча формиро­вания Я-социального. Поэтому чем развитее личность, тем сложнее ей идентифицировать себя с ценностями своего контекста.

Но в то же время сложно полностью отождествить Я-индиви- дуальное с личностью. Более правдоподобным кажется отождест­вление личности именно с интегративным целым Я-индивиду- ального и Я-социального. Или словами Бердяева: «Личность есть живое противоречие — противоречие между личным и социаль­ным, между формой и содержанием, между конечным и беско­нечным, между свободой и судьбой».

Бердяев также писал, что «личность есть прежде всего личи­на. В личине, маске человек не только себя приоткрывает, но он

себя защищает от растерзания миром. Поэтому игра, театраль­ность есть не только желание играть роль в жизни, но также же­лание охранить себя от окружающего мира, остаться самим собой в глубине.» Я бы этот пассаж отнесла к оборонительной позиции Я-социального, которая, чем острее человек ощущает эту жизнь, тем способнее на вполне изощренные способы отвести глаза окру­жающих от своего Я-индивидуального.

Каков же механизм идентификации индивида, являющегося носителем только лишь Я-социального? И возможно ли это вооб­ще — пребывать в этом мире без Я-индивидуального?

Сначала отвечу на второй вопрос. Конечно, утверждение при­нципиального отсутствия Я-индивидуального — это преувеличе­ние. Оно присутствует, но как бы в качестве мертвого плода, не из­влеченного из тела матери. Я-индивидуальное — это априорный задаток любого человека, но оно сопряжено с необходимостью его раскрытия и развития в себе через определенное усердие и муки, напряжение и усилие над собой. Если эти «роды» не происходят, то задаток так и остается внутри, конечно, отравляя ядом самого человека. Это выражается в недовольстве и, что хуже, в непонима­нии причины недовольства, вечной неудовлетворенности, зависти и подозрении в использованности и обманутости, какой-то непол­ноценности, загнанности в потоке жизни и тотальной бессмыслен­ности происходящего. Поэтому ответ на вопрос — можно, но это путь, обрекающий на вечное недовольство всем.

Ответ на первый вопрос — это прямое пересечение с вопросом о кризисе идентификации. Возьму на себя смелость предполо­жить, что личность (в моей деревянной концепции ее представ­ления как единства и борьбы индивидуального и социального) в этом вопросе более интеллектуально подкована и смелее в выборе и предпочтениях, более свободна и «зряча» (осмысленное видение и трактовка происходящего). Масса же людей с пороком Я, т. е. но­сители только Я-социального, не имеют адекватного инструмен­тария для отделения зерен от плевел в ситуации перемешивания в конкретном культурном контексте как национальных традиций, так и традиций универсально-идеологических (когда в целостном социокультурном контексте совмещаются такие системы ценнос­тей, которые являются принципиально несовместимыми).

По мысли Ж.-Ф. Лиотара, «эклектизм является нулевой сту­пенью общей культуры: по радио слушают регги, в кино смотрят вестерн, на ланч идут в McDonald's, на обед в ресторан с местной кухней, употребляют парижские духи в Токио и одеваются в стиле ретро в Гонконге». Такое состояние культуры формирует социаль­но-психологические ситуации, когда человек оказывается не спо­собен жестко зафиксировать собственную позицию по отношению к плюрализму ценностных шкал (несостоятельность коммуникации с ценностями и артефактами иного контекста), а, следовательно, не в состоянии зафиксировать самотождественность своего со­знания и себя как личности.

Согласно Рорти, постепенное отстранение от платоновско- христианской модели исходного совпадения целей индивидуаль­ной самореализации и общего блага, где подлинные интересы от­дельной личности изначально гармонируют с общечеловеческими ценностями, а требования социальной справедливости и нрав­ственного долга определяют единые адекватные пути личностно­го совершенствования, привело к принципиально иной модели соотношения личного и общественного измерений человеческо­го бытия. Эта модель обозначена тенденцией, согласно которой сущностные стороны человеческого бытия понимаются как прин­ципиально противоположные потребностям массы и толпы. Цен­тральным в этом контексте становится провозглашение автоно­мии и свободы личности, истинное развитие которой возможно не «благодаря», а «вопреки» обществу, что превращает тем самым не только ницшеанского «сверхчеловека», но и просто «человека» в антисоциальное явление.

Об этом нужно говорить для конкретизации состояния отчуж­денности личности, которая, проходя становление себя в рамках самоидентификации, руководствовалась ценностями, во многом чуждыми социокультурному контексту. «Антисоциальность» лич­ности делает его «чужим среди своих». То принципиальное не­приятие и отторжение «печальных заблуждений современности» отгораживает личность от основного коммуникативного потока, насыщенного идеями славы, денег, поверхностных, ни к чему не обязывающих отношений вперемешку с проблемами быта.

Также непохожесть и противоречивость процессов идентифи­кации личности и индивида исходит и из давней сложности, свя­занной с систематизацией ценностей общества. Систематизация, или классификация, ценностей предполагает соподчиненность элементов системы, их иерархическую выстроенность. Однако ценности, расположенные по разным уровням, лишаются своей самоценности, безусловности: начинают выполнять служебные функции, психологизируются, превращаются в слепок с челове­ческих потребностей.

Продуктивную попытку создать систему ценностей предпри­нял Г. Риккерт. Осознавая непреодолимые трудности, стоящие перед исследователем, дерзнувшим классифицировать, ранжи­ровать мир трансцендентного, Риккерт предложил «открытую» систему ценностей как «учение о миросозерцании»; он поставил задачу обнаружения сверхисторического в историческом, осу­ществления ценностей в процессе достижения «благ». Риккерт разделил ценности и «культурные блага» — реальные, исторически

ограниченные предметы «пользования» человека. Только обраща­ясь к историческим формам воплощения ценностей — к благам, можно создать «открытую» систему ценностей, предполагающую постоянную корректировку содержания отдельных ценностей, как они понимаются человеком и человечеством. Система ценнос­тей требует понятия оценки — значимости для субъекта, а также надо учитывать стремление к осуществлению ценностей в жиз­ни — «тенденцию к свершению».

Но, как можно заметить, от того, что природа современных ценностей обозначена, мало что изменилось. Кажется, лучшим было бы не заниматься поиском точных формулировок и эпитетов, а сразу обратиться к той идее, что кризис идентификации — это кризис самого человека, это утрата им себя как субъекта, как твор­ца своей действительности, как существа, способного к осмысле­нию, а не проглатыванию реальности.

Если сознание человека (хотя бы и не личности) будет адек­ватно интерпретировать происходящее вокруг и ему будут доступ­ны оценки соответствия, то это станет более благодатной почвой для воспроизведения тех ценностей, которые можно было бы на­звать подлинными.

Что такое подлинные ценности? На очевидный вопрос — оче­видный ответ: есть ценности контекста, есть общечеловеческие непреходящие ценности. Поэтому когда знакомишься с рассужде­ниями некоторых авторов о сложившейся ситуации в мире цен­ностей, а также относительно попыток ее качественного улучше­ния, то наваливается некоторая озадаченность. О каких конкретно ценностях ведется речь? Это принципиально важно, хотя бы уже потому, что, как уже отмечалось, есть ценности контекста, направ­ленные на обезличивание человека, и есть ценности, которые дают надежду на какой-никакой эскиз «лица». Не усматриваю смысла в структурном обретении ценностей контекста в таком случае.

Поэтому и по еще некоторым основаниям представляются сом­нительными несколько тезисов А. Маслоу, связанных с предполо­жением возможности получения описательной натуралистической науки о человеческих ценностях:

«Мы можем изучать высшие ценности или цели человеческо­го существования, как мы изучаем ценности муравьев, лошадей или дубовых деревьев; мы можем открыть, какие ценности двига­ют человека вперед, за какие ценности он борется, к каким стре­мится, как они утверждают свою ценность и как теряются ценнос­ти, когда человек заболевает (хотя уже на следующей странице он пишет, что эти ценности не открывают, не создают и не конструи­руют, они присущи структуре человеческой природы сами по себе, они имеют биологическую и генетическую основу и развиваются в культуре. — Авт.).

Но всё это может быть сделано плодотворно, если мы будем различать здоровых представителей человечества и остальную по­пуляцию».

На мой взгляд, это абсолютно тупиковый подход. Сразу отме­таю бредовую идею о разделении ценностей здоровых и больных, хотя бы по двум основаниям: 1) отсутствие критерия «болезнен­ности» человека, позволяющий с достаточной степенью точности и уверенности обозначить его ценности как ценности, предпочита­емые невротически больным человеком; 2) невротические болезни наступают из-за разрушительного эффекта самоидентификации с ценностями, предпочитаемыми «здоровыми» людьми, по клас­сификации А. Маслоу.

Дескрипция ценностей — это работа с очевидностями, которые как таковые есть результат своеобразной эманации. Есть опреде­ленная заданность в общественном сознании, которая определя­ет некий норматив человеческой жизни, дающий ему подсказки, как не выбиться из социального контекста. В свое время это были родоплеменные отношения, затем религия, после — апологетика сильной тотальной власти в ХХ веке. С наступлением эры либе­рализма встал «своевременный вопрос», где есть та сила, которая обеспечит необходимый уровень страха, который заставит челове­ка идентифицировать себя со своим контекстом. Сформировалась дихотомия: 1) человек должен бояться больше всего сам себя, так как его нерасшифрованные глубины подсознания, психики, ли­бидо могут прорваться наружу, опрокинуть человека в асоциаль­ный образ жизни, лишить его земных благ и наслаждения собой и жизнью; на фоне общего благоденствия это рассматривалось как высшая мера; 2) самый главный враг или безликая сила — это общество, масса, те, которые больше всего боятся потерять приоб­ретенное благо и готовые на многое, чтобы защитить стабильность и ровное течение своей жизни.

Поэтому в современном контексте ценности есть определен­ные правила игры, выполнив которые можно получить свою толи­ку либерального счастья в обмен на Я-индивидуальное.

Культура, искусство, творческая жизнь потому сейчас в состоя­нии клинической смерти, они ни в коем случае не должны дышать и выдавать хоть как-то свое присутствие. Артефакты культуры не могут быть востребованы и актуализированы по причине насы­щенностью идеалами более высокого порядка, чем может потянуть современный контекст. А подлинное, одухотворенное искусство, творческий акт — это опасность пробуждения истины, находящей­ся в творении. Это пробуждение повлечет за собой зловоние от ше­веления мирно распределившихся отношений в социуме.

Таким образом, остается идентифицировать себя с вежливо, но настойчиво предложенным набором ценностей, имеющих в ос­
нове фальш, жажду наживы (поклон Гоббсу), собственный инте­рес и подлый обман. И это при том, что по сути своей человек, дей­ствительно, не самое плохое создание Господа (поклон Локку).

Ну а чтобы не заканчивать на минорной ноте, выскажу свои предположения-соображения о том, каким образом можно обла­городить процесс самоидентификации как «приоритетную задачу нашей страны».

Так как процесс самоидентификации действительно непрост и для человека заурядного вызывает некий стопор, то очевидно, что «благородные» ценности должны быть как-то сконцентрирова­ны. Самый простой вариант — это некая национальная идея, кото­рая твердит электорату, как жить дальше. Ажиотаж о неимоверной сложности по созданию этой идеи — мираж. Президенто-предсе- датель-правительства каждый день, неся «вести с полей», опери­рует незамысловатым термином — «приоритеты». Так что думаю, что многие уже не очаровываются поиском национальной идеи, просто у нас очень любят говорить об одном и том же патологи­чески долго. Исконно русская черта — побеседовать полусонно, с цитатами, с аллюзиями из Пушкина и Достоевского о судьбах России, о том, как там они, бедные, дюжат ли? Да дюжат, куда они денутся, привыкли уже. Но дело в невинных и трогательных поро­ках российских претендентов на благородную и проницательную мысль. Дело в несостоятельности идеи, основанной сплошь на по­литиканских ингредиентах. Смена власти — крах системы. Народ опять будет тыкаться друг в друга, как щенки, в поисках миски с молоком.

Ценности должны быть представлены и детерминированы тем, что уже нельзя разрушить: история, искусство, национальный характер, научные достижения, системное образование. Нужно показательно, ярко и информативно противопоставлять это либе­ральным ценностям Европы и объяснять, что на самом деле их мир не сделал людей полноценными, а сделал их гипербореями, кото­рые ищут и не могут найти хоть какое-нибудь еще мегапорочное падение, гнусность, за которую им пришлось бы бороться и за ко­торую ЕС жестоко бы их наказывал. Но ЕС коварен и хитер — он тут же включает эту гнусность в список главных естественных государственно-защищаемых прав своих граждан, в срочном по­рядке составляет и подписывает конвенции и всячески поощряет и субсидирует реализацию этого права. Нужно отбивать желание «жить так же, как они», потому что мало кто в России действитель­но осознает, с чем он собирается себя идентифицировать, ориен­тируясь на западные ценности.

Я полностью согласна с И. А. Ильиным, который полагал, что эту национальную идею не нужно ни у кого заимствовать. Она должна выражать русское историческое своеобразие и в то же время — русское историческое призвание. Эта идея формулирует то, что народу уже присуще, что составляет его силу, а также отража­ет его самобытность среди всех других народов. В то же время эта идея указывает историческую задачу русских и их духовный путь.

И если пробуждение в людях понимания своего исторического призвания — дело титанически сложное, учитывая современную ситуацию тотальной олигофренической неполноценности россиян (как говорится, Русь в упадке) и тревожной радости за то, что уже нажито непосильным трудом, — то ситуация с национальным своеобразием более обнадеживающая. Можно сыграть на русской самовлюбленности и самомнении, за что нас нередко называли попросту дураками. Ну, дураки не дураки, а в космос первыми по­летели, бомбы там всякие, таблицы, выигранные войны и т. п. Ко­нечно, способ не самый благородный, зато действенный, да и чис­то по-русски ведь — делать всё не как у людей.

Фото Бориса Яховича

Сейчас 272 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход