1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Фантомы. Рассказы

FantomyМир был бы невозможен без тропинки,
Без паучка на тонкой паутинке,
Без зеркала души, в котором он
Осмыслен, отражен, преображен.
Из сборника
«Серебряный отблеск»

Проклятие Одиссея

В последний день перед отправлением на Троянскую войну к царю маленького острова Итака Одиссею воины привели гряз­ного ободранного чужестранца с длинной бородой и поседевши­ми космами на голове. Его нашли спящим в песке на берегу моря. Загадочный странник не сопротивлялся и попросил предоставить ему возможность поговорить с молодым повелителем. Одиссею некогда было беседовать с нищим, во дворце его ждали великие вожди Греции — Агамемнон и Менелай, но несколько минут он всё же уделил старику.

—   Кто ты такой, и о чем хочешь разговаривать со мной?

—   Царь, ты удивишься, однако постарайся мне поверить! Я — это ты, но через двадцать лет после твоего отплытия!

—   Ты — это я? Разве возможно такое? Ты врешь мне, чуже­странец!

—   Это легко проверить! Хочешь, я напомню, какую колыбель­ную в детстве перед сном пела тебе мать? Хочешь, я назову то мес­то, где подвернул ты ногу во время охоты? Или лучше давай я по­кажу тебе шрам на левом бедре!

—   Нет! Достаточно! Я тебе верю! Как такое могло случиться? Как ты оказался здесь?

—   Я сражался под Троей, хитростью своей я помог ахейцам захватить ее, я видел смерть и горе ни в чем не повинных людей. Я возненавидел богов за их высокомерие, и они запретили мне воз­вращение домой. Тогда я обманул их и вернулся в тот момент вре­мени, когда началась цепь моих ошибок, вернее, твоих. Вернулся, чтобы изменить свою судьбу!

—   В чем же наша с тобой ошибка?

—   В том, что ты решил отправиться на войну. Война — это обман. Ее для развлечений придумали скучающие от бессмертия боги. Они играют нами, как куклами, и радуются, когда мы убива­ем друг друга!

—   Что ты говоришь, чужестранец! Проглоти язык свой! Боги помогают нам, боги заботятся о нас, если, конечно, мы почитаем их и приносим им жертвы!

—   Нет, царь, они относятся к нам, как к игрушкам из дерева или кости. Я слышал, как смеялись они, когда у мощных стен Трои мы кололи и резали друг друга, я видел их презрение к нам, когда мы корчились от боли, когда мучались, истекая кровью!

—   Боги создали этот мир! Боги создали нас! Как можешь ты, неблагодарный, обвинять их, оскорблять их своим недоверием!

—    О царь, они не создавали ничего! Они захватили то, что уже было создано кем-то другим! Они вообще не боги, а злые, завист­ливые и мстительные духи, боящиеся рока, трепещущие перед властью беспощадной судьбы!

—   А что, если сам ты, старик, всего лишь облаченный в челове­ка злой, коварный дух, подосланный хитрыми троянцами, чтобы обмануть нас и сорвать наш великий поход?

—   Я бы тоже так подумал на твоем месте, но откуда же тогда мое человеколюбие? Ведь если бы я был злым и коварным, раз­ве стал бы я сострадать людям, разве стал бы я проклинать богов за то, что они играют нашими жизнями?

—    На моем месте, говоришь! Мне, действительно, интересно, что ты сделал двадцать лет назад, когда перед отправленьем на вой­ну к тебе подвели нищего, грязного старика?

— Не буду скрывать от тебя, царь! Я приказал своим воинам бросить его в море с самого высокого утеса, чтобы вернулся он туда, откуда пришел, чтобы бог морей Посейдон принял эту жерт­ву и послал нам попутную волну.

— Ну что ж! Так и поступим! Воины! Отведите этого пришель­ца на самый высокий берег и бросьте его в море, пусть владыка вод Посейдон поможет нам завтра в нашем нелегком пути!

Одиссей отправился к своим именитым гостям, даже не попы­тавшись нарушить проклятый круг возвращения к самому себе. Он был молод и отважен, он считал, что все решает сила, ему не хо­телось думать о неразрешимых вопросах жизни. Потом, в годы великих битв, в годы великих скитаний, когда от пережитых бед пришла мудрость, он много раз вспоминал этот короткий разговор с чужестранцем, то есть с самим собой. Он знал, что так за непови­новение наказали его безжалостные боги: он всегда будет возвра­щаться к себе и отправлять себя на смерть. Но гордого воина ничто не могло сломить, ибо всё готов он был вытерпеть, вынести во имя открывшегося ему под стенами Трои человеколюбия.

Сократ в Дельфах

Мы открываем истину, или истина открывается нам? Важно понять, что это разные парадигмы, что между двумя путями по­знания нет ничего общего. Неутомимый скиталец афинских улиц Сократ однажды в беседе со своими учениками произнес потряса­ющую мысль: «Я знаю, что ничего не знаю». Бессмысленная фра­за случайно слетела с его уст. Она всех поразила и обезоружила, ибо заключала в себе парадокс. Если я знаю, что ничего не знаю, то мое знание тождественно незнанию, и все-таки это знание. В дальнейшем Сократ частенько прибегал к своему открытию, вызывая тот же самый эффект даже у таких искушенных в фило­софии мужей, как Евклид, Антисфен и Аристипп. Великий Пла­тон не побоялся включить крылатый афоризм в свои сочинения. Не удержался Сократ и в дельфийском храме Аполлона. Его го­лос был похож на плеск морской волны, разбивающейся о скалы. Эхо многократно повторило каждое слово из торжественной речи философа, но горделивый бог, окаменевший в своем бессмертии, остался равнодушен к человеческой мудрости. Возможно, он знал нечто большее, вернее, совсем иное. Старая, лысая, слепая, со­гнувшаяся под тяжестью лет жрица предложила Сократу не оста­навливаться на достигнутом, а пойти дальше в глубину непости­жимого и перевернуть мысль в зеркале души. На старуху уже давно никто не обращал внимание, она блуждала, как призрак, вокруг храма, смущая путешественников своим безумным бормотанием. Однако не таким был славный сын Софрониска и Фенареты.

Солнечный луч, пронзив облака, принес божественное теп­ло первым весенним всходам. Белые, как снег, голуби, захлопав крыльями, оторвались от холодных плит, поднялись в небеса и совершили магический круг над черным провалом ущелья. Сок­рат не сразу понял, что ему предлагают, когда же догадался, миг для него превратился в вечность. «Я не знаю, что знаю всё», — мед­ленно, почти шепотом промолвил мудрейший из людей и застыл в изумлении.

Разговор с отражением

Холодная, темная комната университетского общежития. Зим­няя январская ночь. Тишина. Сквозь райские узоры на замерзшем окне струится полупрозрачный лунный свет. На столе «Фрагменты ранних греческих философов». Книга открыта на странице 290, там, где Парменид запрещает любителям мудрости мыслить или выска­зывать небытие. Чтобы хоть немного согреться, я достал сигареты, закурил и случайно взглянул в зеркало. Часы на стене остановились. Мгновенье провалилось в себя. Мое отражение улыбнулось мне, стряхнуло с сигареты пепел в баночку из-под пива и нарушило обет молчания.

—   Холодно. На улице —42. Если так пойдет дальше, мы все за­мерзнем.

—   Мы все замерзнем, а вот тебе, почтеннейший, это не грозит.

—   Понимаю, намекаешь на мою эфемерность.

—   Да уж, пожалуй.

—   Боишься поверить в то, что отражение способно освобо­диться от гнета и диктата отраженного.

—   Бред!

—   Однако я не просто твой двойник, есть во мне и некая сущ­ность.

—   Пустота, и не более!

—   Но подумай! Что бы ты знал о себе, если бы не смотрел на меня? Ничего!

—   Я смотрю на себя, ведь ты всего лишь мое отражение.

—   А ты — мое, ибо подгоняешь себя под меня, оцениваешь себя мной, выдаешь меня за себя. Поверь мне! Экзистенциально мы равны!

—   Я все-таки реальнее. Я могу сжать ладонь в кулак, и ты по­вторишь это за мной.

—   Ошибаешься! Мы сделаем это одновременно. По крайней мере, это не будет выглядеть как причина и следствие.

—   Не знал, что отражение способно так цепляться за реаль­ность.

—   Да, цепляться, да, за реальность, и уже только поэтому я существую!

—   Согласен! Существуешь! Но в качестве иллюзии.

—   А разве жизнь во Вселенной не иллюзия? А разве история ваша — не иллюзия? Что с вами будет, если рядом с Солнечной системой окажется черная дыра или сверхновая, готовая вот-вот вспыхнуть и взорваться? Представляю, как потускнеют ваши ис­тины!

—   Для тебя же хуже, ведь если мы нереальны, то ты, выражаясь языком Платона, всего лишь подобие подобия.

—   Чтобы больше не спорить, предлагаю компромисс: мы оба есть и друг без друга немыслимы.

Лунный свет из бледно-белого превратился в желто-позолочен­ный. Отражение затушило сигарету, поставило баночку на подо­конник, провело ногтем по ледяному узору окна. Иней на пальце превратился в капельку воды, которая медленно стекла и упала на пол. Казалось, полет жемчужины продлился миллиарды лет. Я закрыл книгу, поставил ее на полку, подошел к зеркалу и про­должил диалог:

—    Мне вот что интересно. Откуда у отражения такая страсть к бытию? Зачем тебе бытие? Не лучше ли просто мелькать в зерка­лах, появляться на мгновение и исчезать, неожиданно возникать и растворяться? Никаких забот, никаких проклятых вопросов, ни­какой ответственности перед людьми и Богом.

—   Что? Носитель образа Божьего устал нести образ Божий?

—   А тебе очень хочется примерить это небесное облачение?

—   Не скрою, всю жизнь мечтал об этом!

—   Ты даже не представляешь, какое бремя свалится на тебя.

—   Милый мой! Дорогой мой! Может, и правда рискнуть? По­верь! В мире от этого ничего не случится. Никто не увидит под­мены. Отраженье станет отраженным, а отраженный — отраже­нием.

—   Я бы, может быть, согласился, вот только как это осущест­вить?

—   Очень просто, достаточно согласиться.

—   И что же дальше?

—   Ничего не замечаешь?

—   Ничего не замечаю.

—   Вот видишь, я же говорил, что бытие и ничто — одно.

—   Не понимаю.

—   Мы поменялись местами!

—   Не верю!

—   Чувствуешь холод?

—   Нет.

—   А я чувствую!

Обратная сторона дождя

Черная-пречерная туча охватила полнеба. Солнечный свет смиренно отступил перед быстро надвигающейся мглой. Тени вещей сжались, съежились, исчезли. Молния блеснула над гори­зонтом и соединилась со своим отражением в озере. В помрачнев­ших кленах прекратили суету воробьи, в зарослях полыни пере­стали стрекотать кузнечики. Несколько мгновений тишины. В них уместилась бы вся бесконечность времени c его прошлым, настоя­щим и будущим. В далеких далях загремели надрывно запоздалые раскаты грома. Первая капля, вторая, третья. Не успевший уле­теть шмель спрятался под лист акации. Вновь вспышка молнии. Пушистый котенок, почувствовав опасность, забежал на крыль­цо. Вновь громовой удар. Содрогнулась земная твердь. Жалобно завыла собака и, звеня цепью, скрылась в конуре. Полупрозрач­ные нити застучали по крыше. Разбегающийся дождь превратил поверхность луж в пузырчатый творог. Сырая прохлада с запахом смородины и тополей медленно вплыла в открытое окно.

Я спросил у самого себя: произошло бы всё это, если бы меня не было, существовал бы мир таким, какой он есть, без нашего взгляда на мир, без наших попыток разгадать его загадку? И сам себе ответил: нет, не было бы ничего, ибо бытие только для того и возникло, чтобы кто-то осознавал бытие, оно и устроено так, что­бы его можно было осознавать, чтобы им можно было восхищаться. Есть глубочайшая связь между осознанием бытия и бытием, связь необъяснимая и таинственная. Одно здесь дополняет другое, одно нуждается в другом. Как мы существуем для мира, так и мир сущест­вует для нас. Без нас, без нашего сознания и осознания бытие мира было бы бессмысленно, бесцельно и, по сути, равно небытию.

 

Сновидение

—    Здравствуй, друг мой! Здравствуй, дорогой! Мне показалось, что тебе сейчас очень тяжело, и я решил с тобой встретиться.

—    Здравствуй! Рад тебя видеть! Не знаю, имеет ли смысл что-то объяснять тебе, ведь ты давно умер и сейчас всего лишь мне снишься.

—   Что значит «всего лишь»?

—   Это значит, что тебя в действительности нет.

—   Если сновидение существует, существую и я.

—   Существуешь, но в качестве моего представления.

—   До моей смерти я тоже существовал для тебя, как твое пред­ставление, а ты для меня — как мое, поэтому ничего не изменилось.

—   Здесь разница в том, что до твоей смерти мое представление о тебе формировал ты, а теперь его формирую я.

—   Ну что ж? Формируй на здоровье! Ты — мой друг, и я тебе доверяю.

—   Раз ты пришел, посоветуй, что мне делать, я полюбил другую женщину.

—   То есть свою жену ты уже не любишь? А ведь она родила тебе двоих сыновей!

—   Младшего я назвал в честь тебя.

—   Красивый уход от ответа. Не хочешь ли этим подкупить меня?

—   Понимаю твою обиду. Моя жена выбрала меня, а не тебя, если я от нее уйду, то, получится, я напрасно разрушил ваше счастье.

—   Счастье, которого не было!

—   Счастье, которое могло бы быть!

—  У меня всегда было подозрение, что в нашем треугольнике одна из вершин — мнимая.

—   Не могу определить, кто из нас сейчас произнес эту фразу.

—   Мы произнесли ее одновременно.

—   Словно я — это ты, а ты — это я.

—   Догадываюсь, для чего ты меня вызвал из небытия.

—   Для чего?

—   Ты хочешь, чтобы я за тебя решил, что тебе делать, ты хо­чешь, чтобы я за тебя сделал твой выбор.

—   Нет, ты не прав! Мне необходимо совсем другое. Я хотел бы узнать, простишь ли ты меня, если я подам на развод.

—   Неужели это так важно для тебя? Меня же нет, я умер!

—   Важно, даже если тебя нет! Важно, потому что ты сущест­вуешь в памяти моей! Важно, ибо я виноват перед тобой! Если бы я не влез в ваши отношения, ты бы не погиб так нелепо и бессмыс­ленно.

—   Знаешь, чего ты сейчас боишься больше всего?

—   Знаю! Нет, не знаю! Скажи!

—   Ты боишься, что от меня, покойника, вот-вот пойдет отвра­тительный, тлетворный запах!

—   Веришь? Он уже идет! Я чувствую, я ощущаю это!

—   Только не от меня мертвого, а от тебя живого!

—   От меня? Как от меня? Почему от меня?

—   Потому, что умер не я, а ты, твоя душа, твоя совесть!

Маленький котенок запрыгнул ко мне на кровать. Солнечный

зайчик прожег обои. В подъезде кто-то сильно ударил дверью. Лифт загудел, как взлетающий самолет. Я проснулся, я вырвался из бредового пространства сновидений и дал себе слово больше никогда не спать. До последнего часа моей жизни.

Фото Анны Терещенко

Сейчас 209 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход