1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

У края стремнины по ходу часовой стрелки. Интервью

Mamedov_AfanasyАфанасий Исаакович Мамедов родился в 1960 году в Баку. Дебютировал как писатель в 1983 году рассказом «Уста», автор книг «Хазарский ветер», «Фрау Шрам», «Слон», в со­авторстве с отцом, писателем и драматургом Исааком Мильки- ным — «Патриций. Роман номер сто», критических эссе. Работал театральным художником, прибористом в авиаотряде, оператором котельной, ночным продавцом в палатке на Калининском проспек­те (ныне Новый Арбат), грузчиком, заведующим букинистической секцией книжного магазина, исполнительным директором журнала «Октябрь», PR-директором издательства «Время». Финалист пре­мий им. Бунина, «Ясная Поляна» им. Л. Н. Толстого, «Книга года». В 2007 году получил премию им. Юрия Казакова за лучший рассказ («Бекар»). В 2011 году стал лауреатом премии Белкина, «Повесть года» — за опубликованную в журнале «Дружба народов» повесть «У мента была собака», посвященную не столько сложным взаимо­отношениям армян и азербайджанцев, сколько библейско-буддист- ской текучести большого времени в одном маленьком бакинском дворе на Второй Параллельной.

— На тему первых шагов на писательском поприще существует обширная мифология. Понятно, что перед Вами был пример отца, и все же, как это произошло с Вами? Как Вы поняли, что Вы — писа­тель?

—   Не только пример отца. Очеркистом, драматургом и жур­налистом был мой дед Афанасий Милькин, репрессированный в 1937 году. Человек яркой судьбы, одаренный, водил дружбу с людь­ми (наверное, уже можно так сказать), навсегда вошедшими в ис­торию страны. В нашей семье он — человек-миф. Журналистом и детским писателем был брат моей бабушки Герцль Самуилович Новогрудский, прозаиком и драматургом был мой дядя Лев Соломо­нович Новогрудский, в свое время подростки любили его роман «Дик с 12-й Нижней». Отец писал в соавторстве со второй женой, моей мачехой, Ириной Петровной Новинской. Долгое время, буквально до развала СССР, она работала директором Театра русской драмы им. Самеда Вургуна и, несомненно, была фигурой знаковой в среде бакинской интеллигенции 70-х годов прошлого века. Стук печатной машинки и запах карандашной стружки мне действительно памятны с детства, но я думаю, что не они причина моему выбору и не среда — важнейшая его составляющая. А может статься, всему причиной — уверенность мамы в том, что именно из меня получится писатель. Она многим была готова пожертвовать ради этого. И все-таки я склонен думать, что выбор пути — вещь метафизическая. Тут такая космичес­кая россыпь, такой орнамент всего и вся, что человеку просто не дано проследить/определить, что именно повлияло на его выбор. Недавно я написал рассказ «Конец периода Боттичелли», о том, как не стал те­атральным художником и актером; думаю, это мое юношеское «не» тоже в значительной степени в «метафизическую копилку».

—   Носилось ли, по-вашему, в те времена в воздухе ощущение от­крывающихся небывалых возможностей, которые грех не реализовать, то ощущение, которого, кажется, не хватает тем, кто начинает сегодня?

Хороший вопрос. В сторону закругления рельсов и роман - тического вихляния последнего трамвая. Понимаете, то, о чем вы меня спрашиваете — вещь возрастная и привязанная к конкретному человеку. Двадцатилетним всегда кажется, что перед ними откры­ваются небывалые возможности. У меня было ощущение, что скоро все накроется медным тазиком. Что надо что-то делать, надо вос­пользоваться этим, в конце концов. Быть может, даже поучаствовать в процессе. Покомиссарить. Как юноша, я был рад Большому ветру. Знал, какой затхлый дух в той же писательской среде, как все дегра­дировало, как обмельчало. Коктебель, Дуболты, ЦДЛ, шелковые шарфики, «приди сюда с женою, своею и чужою». Я понимал пре­красно: для того, чтобы меня начали печатать, в стране должно было что-то рухнуть. Но это, правда, было ощущением субъективным. Позже пришло ощущение куда более важное — я должен учиться писать вместе с молодой страной, гражданином которой являюсь. Кстати, как и мой дед. Пусть это прозвучит несколько патетически, но я познавал жизнь и искусство вместе с ельцинской Россией. Если искусство — это сочетание «что» и «как», то этому искусству я учил­ся уже в Москве по новой конституции, в которой не было ничего о «грехе нереализованности». Потому что с новым историческим циклом мы получили право не только на возможности перескочить, проскочить, но и вообще, извините, соскочить. Скажите, что ме­шает сегодня молодому россиянину добраться до Берлина на элек­тричке с одним рюкзачком? Желание жить комфортно? Получать зарплату, равную зарплате «офисного планктона»?

—   С рюкзачком, конечно, можно, но не кажется ли Вам, что если современный автор (не берем коммерческие проекты Акунин — Маринина, речь о литературе, которую именуют серьезной) не сделал из­дательской карьеры в романном жанре, то на реальный читательский успех ему рассчитывать не приходится?

—   Да, именно так все и обстоит. Но тут важно вот что: роман — великая вещь, необходимая каждому живому человеку. Каждый че­ловек должен всю свою сознательную жизнь писать роман. Между прочим, именно об этом «Фрау Шрам», а потом уже обо всем ос­тальном. Писать роман — еще не означает написать его. Это разные вещи. Человек должен писать роман для того, чтобы не быть, вы­ражаясь гурджиевским языком, «человеком-такси». Рассказ — жанр эстетский. Для тех, кто вот-вот напишет роман или уже его написал. Наша беда в том, что коммерческие проекты а-ля Акунин — Мари- нина лишают многих из нас возможности писать роман. Они отвле­кают. Театр и кинематограф имеют на это право, но книга — нет.

—   Вы лауреат премии Белкина этого года, и, наверное, резать, простите, правду-матку о литературных премиях Вам не очень удоб­но. И все же ответьте, пожалуйста: не создается ли у Вас ощущения, что группа грамотных профессионалов тасует колоду актуальных пи­сателей, включая их в число номинантов той или другой литературной награды? И что не поддающиеся порой никакому логическому пони­манию решения, например, букеровского жюри — всего лишь попыт­ка выйти из этой сансары?

—   Я не знаю, что такое «актуальный писатель»; если такие дейст­вительно существуют, то я бы не хотел им быть ни за какие ковриж­ки. Но в то же время перспектива носиться по литературным прери­ям неуловимым ковбоем Джо, который неуловим известно по какой причине, тоже не радует. Мне всегда хотелось быть писателем для из­бранных, писателем узкого круга читателей, в идеале — писателем для писателей, которые в свою очередь писатели для других писате­лей, уже тогда хотел, когда и писать-то толком не умел. По поводу премий. Если, как вы говорите, колоду тасуют грамотные профессио­налы, все не так уж плохо, как вам кажется. Тут у настоящего писателя есть шанс пройти в игольное ушко литературной премии. Хуже, когда тасуют чиновники, для которых литературные премии — способ са­моутверждения. Если честно, я не знаю, как ответить на ваш вопрос, и совсем не потому, что боюсь «резануть правду-матку».

—   Тогда ответьте вот на какой: почему — и навсегда ли? — по­весть вышла из обращения среди массового читателя, не согласного на меньшее, чем роман?

—   Повесть — это жанр, для которого нет уложений. Мы знаем, что считать хорошим рассказом, знаем или нам кажется, что знаем, почему роман писателя N — вершина мировой литературы. По ка­ким законам существуют пушкинские повести, кто скажет?.. Почему «Степь» не новелла Томас-Манновского плана, а все-таки классичес­кая русская повесть? Судить о жанре по количеству слов — нелепость полная. О повести лучше всего судить по ходу часовой стрелки.

—   Вам не кажется, что даже, назовем так, «ответственные» чи­татели устали от кавказских проблем, даже от вполне бескровного исследования их корней, которое Вы проводите в повести «У мента была собака»?

—   Русскому читателю на роду написано жить кавказскими проблемами. Без Кавказа не было бы той магистральной линии русской литературы, которой восхищается ныне все читающее че­ловечество. «Герой нашего времени», «Казаки», «Хаджи-Мурат». А дальше — Хлебников, Есенин, Ахматова, Мандельштам. Нет, русскому читателю от кавказских проблем не отдохнуть. Две революции, потрясшие Россию до основ, зрели не где-нибудь, а на Кавказе. Устать от Кавказа может русский писатель. Чита­тель — никогда! Уже никогда.

—   В своей наградной речи премии Белкина Вы сказали: «Работа толстых литературных журналов доказывает, что литература может быть коллективным деянием». Как критик, Вы пытаетесь привести эту мысль в жизнь, в реальность?

—   Неужели правда говорил?! Что ж, может быть, если рабо­ту толстых журналов сравнивать с княжескими пирами, на ко­торых оттачивалось «Слово о полку Игореве». Начнем с того, что не считаю себя сколь-нибудь серьезным литературным крити­ком и не хотел бы, чтобы так думали другие. Хотя бы из уважения к тем серьезным литературным критикам, которые сегодня иссле­дуют литературный процесс. Литература может быть коллектив­ным деянием, а может и не быть. Хороший российский писатель, как и любой другой, обречен на одиночество. Хороший россий­ский писатель всегда будет стоять над снегами у края стремнины, вглядываясь в реальность большими, когда византийскими, а ког­да и кавказскими глазами.

Вопросы задавал Сергей Шулаков

Сейчас 208 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход
  • www.dveri.slavnie.ru
    Интернет магазин межкомнатных и входных дверей Фаворит
    dveri.slavnie.ru