1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Карта бессмертия. Интервью

Erofeev_ViktorВ октябре этого года Виктор Ерофеев выпустил свой новый роман «Акимуды». К сюжету: в современной Москве явился посол неведомого государства Акимуды. Для удобства назвался Николаем Ивановичем, с собой привез штат помощников. «Николай Иванович Акимуд заведовал тремя вещами: любовью, деньгами и творчеством... Был хозяином всех земных существ, включая людей. Он заведовал также летающими тарелками, зелеными человечками, холодными и голодными духами...»Акимуды хотят сделать нашу страну процветающей, гуманной и изобильной супердержавой. Но даже при неограниченной, фантастической власти у них ничего не выходит. Их усилия приводят к череде фантасмагорических событий: столицу наводняют мертвецы, дело идет к церковной революции. Главный герой, писатель, вхожий к Акимуду, но не примыкающий ни к одному из лагерей, остается в одиночестве, лишь со своими размышлениями. История, так или иначе относящая читателя к «Мастеру и Маргарите» Булгакова, перемежается сценами современной московской жизни, написанными с довольно ядовитым сарказмом. Это захватывающее чтение наверняка вызовет отклики самого разного накала и значения. Книга стала поводом для разговора с писателем о власти, о Москве и литературе.
— Виктор Владимирович, в этом году вышел фильм «Russian Libertine», снятый финскими кинодокументалистами, — фактически ваше развернутое интервью, с кадрами известных политических площадных событий в Москве. Что Вас заставило принять участие в съемках? Вы писатель, можете высказаться и в пространстве литературы...
— Я пытался объяснить свою позицию. Да, пришлось практически сыграть самого себя, и это тяжело, потому что всего себя не покажешь. С другой стороны, видишь: вот здесь живот, и надо бы худеть, здесь мысль недоформулирована... Да и финны понимают не все, что ты хочешь им сказать, и это заметно. Но фильм получился не про меня, а про тот период, который мы все сейчас переживаем.
— Каковы Ваши впечатления о собственной книге?
— Ну, я писал ее три года. Это самый большой из моих романов. Издательство сделало очень хорошую работу — найдите хоть одну опечатку! А родилась книга, как рождается каждый роман: какая-то идея спускается на тебя, и ты начинаешь записывать, ничего не выдумывая.
— Говорили, что Вы взялись за антиутопию и чуть ли не фантастику.
— Вот мы с вами сидим — это реальность номер один. Художественная литература — реальность номер два. Я попытался их соединить. Создать самостоятельную поэтику, отличную от других произведений, авторов. Найти челночное движение между первой и второй реальностью. С одной стороны, здесь совершенно фантастический сюжет, не буду его рассказывать. Но по сюжету проявляются наши характеры: как мы относимся к власти, любви, к дружбе и прочему, наше восприятие жизни. Книга — еще и пародия на фантастические романы, футурология у нас бывает очень своеобразная. Но главное — я не пытался создать монолог для массы: «А вот сейчас я вам расскажу!..» Это диалог с каждым читателем в отдельности. Он может состояться, может не состояться, но если ты затеваешь диалог даже с одним человеком, и ты не искренен, не откровенен — ничего не получится.
— Что же такое «Акимуды»? Это анаграмма? Что-то еще?
— Такого слова нет ни на одном языке, и, пожалуйста, не гадайте, что это может значить: аналогия с «Бермудами» или другое. Слово совершенно. произвольное, оно само собой сложилось у меня в голове.
— Как-то Вы сказали, что «Акимуды» — пародия на «Мастера и Маргариту» Булгакова. Видимо, пародия в постмодернистском смысле: обыгрывание дискурса...
— Не пародия, а, скорее, ответ булгаковскому роману. После многочисленных прочтений «Мастера и Маргариты» у меня накопилось множество вопросов. Наверное, главный из этих вопросов заключался в том, что когда Воланд прибыл в Москву 30-х годов, он не заметил главного. На мой взгляд, тогда Москва представляла собой картину страшного, реального апокалипсиса, картину перепаханной человеческой природы, уничтожения нашей культуры — того, чем мы действительно можем гордиться, понимая, что культура наша — на уровне лучших мировых образцов. В романе великолепные комические и трагикомические эпизоды, очень серьезная разработка христианской темы, разговор о Христе. Но Москва при всем этом словно куда-то улетела. Мне захотелось ответить на этот роман.
— Один из героев «Акимуд», академик Лядов, изобрел карту бессмертия, но оказалось, что вещь это опасная. А потом эта карта как-то стушевалась, вокруг нее не происходит кровавых событий, прочие герои ее не так уж и вожделеют...
— Опасность в другом. Я понимаю, что сейчас у нас, слава Богу, нет этого кровавого апокалипсиса, но мне показалось, что мы теряем Россию. И еще как теряем! Из-за нашей разобщенности, из-за того, что нет контакта между людьми, между их ценностями. У нас ценности грохнулись в 1917 году, затем грохнулись в 1991-м, мы плаваем в море этих разбитых ценностей, и каждый что-то подбирает. Что-то связанное с семьей, происхождением, образованием, и вот мы, каждый со своим мешочком ценностей, стоим, и нам очень трудно обмениваться между собой. Потому, что у кого-то больше патриотизма, империализма, чем всемирной отзывчивости, у кого-то больше либерализма, а у кого-то — православных идей. К тому же есть определенные московские ценности, а на просторах нашей огромной страны ценности другие. Все ценности, даже советские, значимы, но они не соприкасаются. На своей программе «Апокриф» я проверил и убедился в том, что люди не могут договориться о каких-то самых значимых, серьезных вещах. У нас нет общности. Каждый наш разговор начинается словно с нуля, как римляне говорили, от яйца. Даже кухонные собрания, встречи на день рождения или на Новый год. Мы только обговариваем, обозначаем свои ценности, а потом — ночь прошла, голова по разным причинам тяжелая, и пора расходиться спать. Мы готовы к коммуникации, мы же русские люди, готовы пообщаться, любим поискать смысл жизни, но даже единомышленники — либералы, допустим, или державники — не имеют единого мнения, а имеют мнение расползающееся. С одной стороны, поэтому власть с нами может что угодно делать, но, с другой стороны, и во власти та же ситуация, власть сама расползается. Получается очень серьезная ерунда — личности не наполняются ценностями.
Мы их наполняем, а они не наполняются. Мне хотелось в этой книге нащупать наш современный апокалипсис.
— Звучит невесело. Выходит, что русский писатель сейчас должен высказывать свои убеждения в рамках литературного текста, а не создавать литературу как таковую. Как, например, «Русская красавица».
— Дело не в том, что писатель должен. Хотя о «Русской красавице» надо написать отдельную книгу. Без «Русской красавицы» роман «Акимуды» не родился бы. Смотрите: я был литературоведом. Написал диссертацию «Достоевский и французский экзистенциализм». Читал лекции в Вермонте, в двадцати километрах от дачи Солженицына. Писал статьи, некоторые имели успех. В общем, все было нормально. Здесь статья, там эссе, рассказ, книга о Достоевском — мое творчество представляло собой лоскутное одеяло. Но после «Метрополя», когда власть нас активно ударяла, произошел какой-то перелом. Я подумал, что надо написать какой-то рассказ. Я и сейчас понимаю, что мужчина не может писать от имени женщины, мы воспринимаем женщину как объект. Я начал писать, передавая опыт той молотильни. Написал половину романа и понял, что у меня ничего не получилось, ничего. Что надо взять все, что я написал, и просто выкинуть. И тут я вдруг услышал голос героини, понимаете, она вдруг заговорила. Я уцепился за этот голос. Я не профессиональный мистик, опасаюсь в эти вопросы вникать, но я очень боялся этот голос потерять. Помню, под Пушкино в Подмосковье, в какой-то сторожке, заросшей крапивой, я написал этот роман за два месяца. Печатал по сорок страниц в день на пишущей машинке. И родилась «Русская красавица». Я так и не понял, кто ее написал. Я не могу так писать, не думаю, как женщина, не ходил за дамами с блокнотом, не выспрашивал: «А как бы вы поступили вот в такой ситуации?». Здесь что-то сверхъестественное. С другой стороны, потом я понял, что не имею права ничего исправлять. Как сложилось, так и должно быть. И сейчас я боюсь притронуться к этой вещи потому, что мне кажется, что если притронусь, то вся она как-то осыплется.
— Вы думали тогда: «Ну вот, я — писатель...»?
— Роман вышел параллельно в Москве и в Европе. И меня перекосило как-то. Все рецензии были отрицательные — только один профессор из Сорбонны похвалил в «Moscow News». Меня обвиняли в том, что я оклеветал русскую культуру, русскую женщину, что там одна порнография. Это была сильная оплеуха. Я был сформировавшимся литературоведом и знал, как бороться с оппонентами-филологами, но с этим я не знал, как бороться. Меня спасла одна девочка. Она жила в Голландии, я ее не знал и до сих пор не знаю даже, как ее зовут. В Голландии эта книга в тот же год стала национальным бестселлером — продавалась лучше остальных. Мои издатели (естественно, гомосексуалисты, в Голландии все издатели гомосексуалисты), возили меня из одного города в другой, как слона. На одной из встреч с читателями ко мне подходит эта девушка с моей книжкой под мышкой и говорит: «Господин Ерофеев, я прочитала вашу книгу, мне она понравилась, но у меня есть к вам один вопрос: почему в этой книге нет секса?» Я понял, что она моя спасительница. Что читатель везде разный, что пройдет одно-два поколения, и у нас эта книга будет восприниматься по-другому. Она мне объяснила, что нет никогда мирового читателя, который будет думать о книге одно и то же. Я всегда воспринимал культуру теоретически, а теперь пришлось участвовать во всем этом на практике. Я чувствовал себя маленьким вагончиком, который прицепили к культуре и покатили. Маленьким, потому что много о себе думать мне всегда мешал знаменитый однофамилец. Меня всегда с ним путают, и тщеславие уничтожено полностью.
Были деньги. Я вдруг понял, что во время, когда страна переходит от социализма к капитализму и все нищают, я достаточно богатый человек. Но как-то я их проел и пропил, ничего не осталось. А можно было, наверное, «Аэрофлот» какой-нибудь купить, когда все это ничего не стоило.
— Будет ли позволено поговорить о Ваших медийных проектах? Почему закончилась передача «Апокриф» на телеканале «Культура»?
— Вопросы, на которые я стараюсь поискать ответы, вот и в «Акимудах» тоже, не ставят на телевидении. «Апокриф» мы потеряли потому, что передача не соответствовала державным ценностям. Это была неуправляемая передача. Она делалась на отдельной студии, мы приносили готовый продукт, и ничего менять было невозможно. Перед выборами нам намекнули — нельзя сидеть на двух стульях: работать на государственном телевидении и быть независимым. Но оказалось, что передача делала хороший имидж России. Ее смотрели многие русские люди за рубежом и хвалили. Сейчас идут переговоры с другим, хорошо вам известным центральным каналом, называть не буду. Передача, возможно, сохранит название, а возможно, оно будет другим, но мы ее восстановим.
— А что случилось с «Энциклопедией русской души» на радио «Свобода»?
— Проблемы начались после болезни и смерти Петра Вайля, бывшего ее редактором. Передача была довольно дорогой, надо было приглашать гостей, были другие расходы. Никакая там, конечно, не американская разведка, а просто люди бюджет попилили.
— Альманах «Метрополь» был в свое время вызовом. «Акимуды» — тоже вызов?
— Я хочу вам признаться в ужасной вещи. Когда я придумал «Метрополь», мне было тридцать лет. Я заразил идеей Аксенова, который из этой задумки сделал практическую вещь. Нашей целью не был вызов. Ставилась задача печататься не на Западе, а, напротив, идти в наш Союз писателей со словами о том, что определенная литература запрещается редакторами, а не цензурой, что в такой литературе нет никакой политики. Отец был в это время послом СССР в Вене, и я не хотел подкладывать под папу мину. Но эта история завернулась таким жестким образом, что ее главной жертвой стал мой отец, который потерял работу. Меня выгнали из Союза писателей. Но когда некоторые американские писатели, Воннегут и другие, сказали, что не будут печататься в Союзе, пока меня и других не восстановят, нас втихомолку восстановили. А потом снова выгнали, приписав нам намерение создать русский ПЕН-клуб. История с «Метрополем» была не диссидентская, но она оборотилась в диссидентскую.
Что касается «Акимуд», то я не пишу так или иначе ангажированной литературы. Решите сами, вызов это или нет. Когда вышла «Русская красавица», тоже говорили, что это вызов. Писатель не пишет для вызова, скандал получается тогда, когда общество не готово принять такую литературу. Пишешь «Энциклопедию русской души», а тебе говорят: «Нам это не нужно, мы тебя отвергнем». Это происходит не потому, что ты хочешь создать скандал. Когда писатель что-то создает, это, как в случае с «Русской красавицей», мистическая вещь. Писатель похож на ламповый советский радиоприемник с зеленым глазком, из которого плохо слышно, шипит, но ты должен записать, что передают. А если что-то насильно придумываешь, то возникает горькое чувство отсебятины.
— Почему Вас не видно на трибунах всевозможных несогласных? Да и в новом романе Вы пишете, что, мол, либералы меня не любят, считают недостаточно либеральным...
— Сейчас время подрастания личности. Если мы не вырастем в полноценные личности: вы, я, все остальные, — то нас будут трепать, обманывать. Я не сторонник современных революционных вызовов, потому что нет никакой гарантии от худшего развития событий. Опыт показал, что революции нам мало что дают, а отнимают очень многое. Мне во многом не нравится то, что делается сейчас на государственном уровне, но революции я не хочу — страшно. Мы сейчас очень близки испанскому обществу 60-х, обществу Франко. Там был большой политический нажим, но люди постепенно стали превращаться в личности. Стали требовать чистоты в подъездах, устройства спортивной площадки. И правительство ничего не могло сделать: кто против чистоты в общественных местах? Против того, чтобы разобраться в дорожном происшествии? Это же не политические требования. А из этого стало прорастать нормальное государство, каким стала сейчас Испания. Надо очень серьезно относиться к нашим общественным обязательствам и представлениям.
— Каково быть классиком? Вы когда-нибудь думали о том, что будете представлять свою книгу по соседству с Лубянкой?
— Во-первых, начинают откалываться друзья. Когда я был литературоведом, то для друзей-литературоведов был своим, а теперь им приходится читать обо мне на лекциях в университете. И они как-то от этого не в восторге.
— А Вас не звали попреподавать?
— Нет. Во вторых, странно чувствовать, что друзья превращаются в памятники. Однажды в самолете объявили, что этот борт назван в честь великого русского композитора Альфреда Шнитке. Он был моим ближайшим другом — а теперь самолет. Есть что вспомнить. Владимир Высоцкий приносил свои стихи в «Метрополь», дрожа: вроде песни — они поются, а стихи — это дело другое, а там была Ахмадулина. Это сейчас, когда мы говорим «Высоцкий», мы понимаем, что это даже не человек, а русское историческое явление. Как и Аксенов, мэтр, которого я бесконечно уважал. Но с другой стороны, один знакомый про меня сказал: «Витя? Он работал на американскую разведку.» Через тридцать лет! Чего ж ты раньше-то молчал?
Власть в те времена отвечала так глупо, что было страшно и за себя, и за нее. Аксенов потихонечку «отплывал» за границу. А я считал, что мы должны оставаться здесь. А когда ты на этом стоишь, то невольно должен идти на какие-то компромиссы. Наш статус, тот или иной, складывается из ежедневных действий.
— Но опыт «Метрополя», умеренного диссидентства, никуда не денешь.
— Это точно. Была шизофреническая история в конце семидесятых. Приехали американские издатели и решили устроить ужин в «Арагви». Пригласили Сахарова, Марченко, других... и меня. Советская власть по поводу этого ужина перегородила улицу Горького таким образом, что ни машинам невозможно было проехать, ни людям пройти, — видно, чего-то опасалась. Мы подходим — среди подчиненных стоит полковник милиции. «Вы куда? — «Мы в "Арагви"». — «А вы что, диссиденты?» Мы помялись, говорим: «Ну да.» «Проходите!»

Сергей Шулаков

Сейчас 229 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход