1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

О шаткости мира. Интервью

Алиса ГаниеваАлиса Ганиева и не думала записываться в анархистки

Участница интеллектуальной «литературно-критической группы» «ПоПуГан» Алиса Ганиева, писатель и литературный критик, – теперь уже москвичка с дагестанскими, точнее аварскими, корнями. Она окончила Литературный институт и прославилась наиболее экстравагантным началом литературной карьеры – в 2009 году получила премию «Дебют» за повесть «Салам тебе, Далгат!», скрывшись за именем вымышленного начинающего писателя из Дагестана Гуллы Хирачева. Алиса Ганиева – автор сборника прозы и эссеистики «Салам тебе, Далгат!», романа «Праздничная гора», литературно-критической книжки «Полет археоптерикса» и серьезного количества статей и колонок. Список наград Алисы Ганиевой свидетельствует о признании ее деятельности  со стороны самых разных  направлений. Среди премий за критику – Горьковская и премия журнала «Октябрь», за прозу – премии «Триумф» и «Дебют». Алиса Ганиева также финалист премий «Ясная Поляна», имени Ю. Казакова и И. П. Белкина, полуфиналист «Национального бестселлера», «Русского Букера», «Большой книги» и «НОСа».

 – Алиса, не настало ли время открыть тайну дебюта?  Повесть «Салам тебе, Далгат!»  –  какова природа этой мистификации? Человеку, который читал вашу критику, трудно предположить, что это всего лишь попытка организовать сенсацию.

 –  «Сенсация», к моему вящему удивлению, образовалась сама собой. Отправляя рукопись на конкурс «Дебют», я и не предполагала, что дело зайдет так далеко, что мне придется высылать по почте Ольге Славниковой подставные фотографии неизвестного молодого человека – якобы Гуллы Хирачева. Людям, читавшим лишь мои критические тексты (в которых я иногда грешила против чувства меры и ударялась в многоярусную наукообразность), конечно, даже не могло прийти в голову, что аскетичный и, по выражению разных критиков, «чистый» и «маскулинный» «Далгат» – мой. Про эту мистификацию мне много раз приходилось рассказывать, так что никакой тайны здесь нет. А если есть, то я, разумеется, ее не раскрою. На то она и тайна.

 – Ваш роман «Праздничная гора» о современном и вымышленном Дагестане, об уязвимости не только кажущихся вечными кавказских устоев – он о шаткости мира вообще. Осуществляя свой замысел, вы не боялись, что он не будет воспринят современной молодежной аудиторией, которая в большинстве своем стремится к тому, чтобы денег было много, и непременно в Москве, а о серьезных проблемах слышать ничего не желает?

 –  Во время работы я вообще не думала о том, как роман будет воспринят. Мысли об этом пришли постфактум и совсем не совпадали с тем, о чем вы спрашиваете. Я знала точно, что многим людям мой текст должен быть интересен и важен и что этих людей сложно уложить в определенный возрастной сегмент. Я не могу из этических соображений приводить цитаты из частных читательских писем, но уверяю, что большая их часть пишется именно молодыми думающими людьми. Я люблю свое поколение, хотя иногда сомневаюсь в его прекрасном будущем. Конечно, гораздо больше тех, кто книгу никогда не прочтет, а еще больше – тех, кто о ней никогда не услышит, но ведь у писателя и не может быть целевой аудитории.

Вы точно заметили, что «Праздничная гора» – роман о шаткости мира вообще. Декорации «Далгата» передвинуты здесь на десять лет вперед, расширены и раздвинуты до более широкого жанрового и смыслового диапазона. Это еще одна попытка игры с языком. Молодежного дагестанского сленга стало меньше, но появились включения в виде пародий, стилизаций, текста в тексте и так далее. Я пыталась внести в книгу всю многоголосицу современного Кавказа: и обрывки соцреалистической прозы, и волшебную сказку, и стихи немолодого графомана, и теологические прения, и разговорную речь уличных парней, и риторические монологи митингующих, и просто междометия.

По сюжету Кавказ неожиданно отделяется от России стеной. Понятно, что такое может случиться только при резкой смене власти в России, революции. Понятно, что беспорядки – по обе стороны стены. Но политическая составляющая – это только фон. Главное – частные жизни, мелкие детали.

И, конечно, – «Праздничная» гора, символ пропавшей культуры Дагестана – и шире – всех реликтовых культур мира, уступающих глобальной унификации. Но вообще не хочется обобщать. Всё сложнее. И всё – в самом тексте.

 – Когда вы представляли группу «ПоПуГан» в Музее Серебряного века, вы вместе с критиками Еленой Погорелой и Валерией Пустовой, которые тоже входят в эту группу, спрашивали у аудитории, что конкретно она ждет от литературной критики и есть ли среди собравшихся писатели, которым критика чем-то помогла… Сейчас, по прошествии некоторого времени, вы получили ответы, может быть, приблизились к ним?

 – По прошествии этого времени я перешла баррикады и сама стала той, кого критикуют и рецензируют. Инициация прошла абсолютно безболезненно и с пользой, именно благодаря моему «критическому» прошлому, – я просто понимаю законы игры, а хулу и похвалу приемлю равнодушно. Недавно говорила с одним писателем, и он признался, что отрицательные отклики и «наезды» всегда повергают его в бешенство. У меня другая реакция. Я «наездами» даже по-своему восхищаюсь. Если отзыв глуп, то вызывает веселый смех. Если умен – то благодарность. К примеру, расхожая болезнь современной прозы – боязнь краткости, отсутствие саморедактуры, самосокращения. У меня – обратная проблема. Я пишу, пожалуй, слишком концентрированно. То, что можно растянуть на много страниц, у меня сжимается в абзац, то, что иные авторы сделали бы темой толстого романа, у меня превращается в боковую линию или косвенную сцену. Когда эту мою слабость замечает критик, я испытываю особый подъем духа и желание работать над собой. Правда, кто-то, наоборот, считает аскезу моих текстов преимуществом. И в этом, наверное, тоже есть доля правды. Так что я все еще в поиске баланса и гармонии.

 – В «Вопросах литературы», в статье «Мифы-фантомы и рыночная оккупация. Герман Садулаев», вы писали об антипотребительском пафосе романа Садулаева «Таблетка» и о том, что все же роман этот по сути мало отличается «от явлений паралитературы вроде коммерческих произведений насквозь "системного" С. Минаева». И тот пафос, и Минаев уже в недалеком, но прошлом, а проблема, как представляется, остается. По каким признакам современное художественное произведение можно отличить от образчика паралитературы?

 –  Наталья Иванова называет это литературным веществом. Произведение должно быть хорошо написано. Но не слишком хорошо, а с маленькой долей погрешности. Иначе литература превращается в собрание стилистических этюдов. Оно должно быть очень современно и при этом вневременно. И потом, там должен быть смысл, а лучше – несколько. Вот я уже три раза употребила слово «должен», хотя на самом-то деле литература никому ничего не должна. Она просто есть.

 – Как критик критику – скажите: вам не кажется, что мы в неравном положении с потребителями коммерческой литературы? Ведь любой, кто пишет о современной «серьезной» литературе, обязан иметь в виду и  паралитературный сектор,  а они не обязаны, могут спокойно отмахнуться: у кого тиражи больше, тот и прав, прочее – устаревший, пыльный скарб…

 – Не согласна. Критики «элитарной» литературы точно так же «не чувствуют» рекламных комментариев вокруг коммерческой литературы. И наоборот. Наслоение интересов происходит очень редко – в случае с Борисом Акуниным, к примеру, или Павлом Санаевым. О них не зазорно писать ни тем ни этим.

 – Половина «Германа Садулаева» – отчетливо чеченская («Я чеченец»), ваша проза, очевидно, «дагестанская», а, например, роман Сергея Шаргунова «1993» – это, уж извините, разборки двух поколений героев с властью… Обязательно ли современному писателю молодого поколения, чтобы быть услышанным, говорить об острейших социальных проблемах? Почему никто не хочет писать, как, скажем, английские георгианцы, – о цветах и лугах, остаться вне того, что называют «современностью»?

 – Ну, Александр Снегирев, к примеру, пишет о сексе и смерти. И то и другое – абсолютно вечно. Денис Осокин описывает несуществующие обычаи полувымершего народа мари. Да и для меня Дагестан – это не просто место реалистического действия, а очень важная символическая точка спрессованного времени. Пространство, в котором современность гиперболизирована, нерв жизни натянут до ощущения постоянной, беспричинной, казалось бы, тревожности, а будущее беспорядочно смешано с прошлым.

О цветах и клейких листочках забывать, конечно, ни в коем случае нельзя, но и превращать художественную литературу в упражнения по языку на ботанические темы  – бессмысленно. Ну разве что процесс доставит автору удовольствие.

 – Многие известные писатели молодого поколения предпочитают оставаться словно под сенью власти – даже оппозиционный Захар Прилепин, тот же Сергей Шаргунов, взявший на себя функцию «канала» между начальством и вольнодумцами, Роман Сенчин, использовавший ресурсы Фонда Сергея Филатова… Вот и вы, Алиса, вместе с Валентином Курбатовым, Владиславом Отрошенко и другими, стали факелоносцами зимней Олимпиады-2014 в Ясной Поляне. Это знак конструктивного подхода к литературному процессу или вы увлечены зимними видами спорта?

 – Ни то ни другое. Я люблю музей-усадьбу «Ясная Поляна», от которой, собственно, и получила приглашение. Несение олимпийского факела вместе с коллегами стало отличным жизненным опытом, придало положительный заряд – сначала мы с писателями дружно хохотали, глядя друг на друга в костюмах Bosco, потом радовались искренне ликующей толпе – и помогло внести свою лепту в дело интернационального спорта и всеобъединения. К власти это имеет такое же отношение, как и выплата налогов, запись детей в общеобразовательные школы или, допустим, участие в государственных книжных ярмарках. Я, конечно, терпеть не могу нашу систему, но и в анархистки себя не записываю.

Сергей Шулаков

Сейчас 274 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход