1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Мышиный эликсир. Пьеса (начало)

myshinyi eliksirДействующие лица:

А д а  А л е к с а н д р о в н а — немолодая, некрасивая женщина.

Д ж о н  Б р а у н — известный молодой пианист. Англичанин, говорит с акцентом.

К и р а  Д м и т р и е в н а — соседка. Х а л и м  П е т р о в и ч — сосед, муж Киры Дмитриевны.

Т а т а — молодая, красивая девушка, их дочь.

П а у к.  М ы ш ь.

М у х а.

В р а ч.

С а н и т а р ы,  п о к л о н н и ц ы.

Пролог

Служебный выход из консерватории. Звучат заключительные ак­корды первого концерта Чайковского. Они тонут в аплодисментах.

К выходу подбегает толпа. В основном это женщины. У многих в руках цветы. Женщины толкаются, стараясь протиснуться ближе к дверям.

 

— Пустите меня, мне надо пройти!

—  Всем надо!

—  Не толкайтесь, не смейте до меня дотрагиваться!

—  Вы мне на ногу наступили!

—  А нечего тебе с сорок пятым размером здесь околачиваться!

—  Не тыкай мне!

—  Я считаю, что исполнение сегодня было слабым и традици­онным.

—  Что?!! Да за такие слова надо морду бить!

Маленькая немолодая женщина с разбега прокладывает себе доро­гу к дверям. Кого-то бьет по голове букетом роз.

—  Ай, она меня поцарапала, хулиганка!

—  Милиция!

Женщины отвлекаются от ожидания у служебного входа. На­чинается небольшая потасовка. В это время дверь приоткрывается и из нее высовывается голова Джона Брауна. Он в концертном кос­тюме. Пытается незаметно пробраться мимо толпы сцепившихся поклонниц. Те наконец-то замечают его.

—  Джон! Джон! Джон! Вот он!

—  Он вышел! Держите его!

—  Как вы играли! Восторг!

—  Вы гений!

—  Возьмите цветы!

Джон пытается выбраться из толпы.

Д ж о н: Спасибо, спасибо, дайте мне пройти, пожалуйста. Ос­тавьте меня, не трогайте! Пустите!

Джон вырывается и бежит. Поклонницы остаются. Внезапно его перехватывает маленькая женщина с букетом роз. Это Ада Алексан­дровна. Она сует ему цветы.

А д а: Это вам за вашу волшебную музыку!

Д ж о н: Спасибо. Ай, я укололся шипами! Смотрите, даже кровь пошла!

Лезет в карман за носовым платком. Пытается перевязать руку. При этом из кармана падают на землю какие-то бумажки. С ревом появляется толпа поклонниц.

—  Джон! Джон! Джон!

Джон в панике убегает. Поклонницы бросаются к рассыпавшимся бумажкам.

—   Это его визитки!

—   Мне! Мне! Дайте сюда!

—  Я первая нашла!

—   Вы мне на руку наступили!

—  Жалко, не на голову!

Начинается драка. Визитки рвут друг у друга из рук. Наконец все расходятся. Остается одна Ада Александровна. Вид у нее помя­тый. Она разжимает руку. Там у нее визитная карточка Джона. Ада Александровна прижимает ее к груди, целует и кладёт в сумочку.

 

Действие первое

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Пустая квартира. Кухня. Под потолком в гамаке из паутины ле­жит паук. Он что-то вяжет.

Из-под мойки вылезает мышь. Это мышь — молодой человек. В ла­пах у него узелок. Мышь опасливо озирается по сторонам.

М ы ш ь: Неплохое местечко, никого, кажется, нет. Люблю ма­лонаселённые квартиры.

Заглядывает в кастрюли на плите.

М ы ш ь: Интересно, интересно. Вот где они держат еду. Очень удобно!

П а у к ( громко): Кис-кис-кис!

Мышь подпрыгивает и бросается назад под мойку.

П а у к: Ха-ха-ха! Поверил, вот потеха! До чего же я всё-таки остроумный. Эй, ты, храбрец, вылезай.

Мышь осторожно высовывает голову.

М ы ш ь: Ушла? П а у к: Кто?

М ы ш ь: Ну эта, кис-кис.

П а у к: Шутка, здесь кошек нет. Это я так шучу.

М ы ш ь: Очень глупо шутишь! Не добрый ты какой-то.

П а у к: Более того, я злой.

М ы ш ь: И напрасно! Злым быть плохо.

П а у к: Почему?

М ы ш ь: Для здоровья вредно. Это все знают, кроме конечно, ко.

Вьлезает из-под мойки, прижимая к себе узелок.

М ы ш ь: Я из дома ушел, чтобы не встречаться с этим отвра­тительным животным. Оно погубило моих родителей, братьев, сестер, дядюшек, тетушек, племянников, бабушек, дедушек, сво­яков...

П а у к: Эка важность! Братья, сестры. Я своих съел и нисколь­ко не жалею. Одному гораздо лучше. И чувствую себя, кстати, со­вершенно здоровым и бодрым.

М ы ш ь: И ты так спокойно об этом говоришь?! Надеюсь, это тоже шутка?

П а у к: Напрасно надеешься, я говорю совершенно серьезно. Если не хочешь быть съеденным — нападай первым. Посмотри, как мне теперь хорошо! Я живу один в этой огромной квартире, мне никто не мешает, не угрожает. Я здесь полный хозяин!

М ы ш ь: А люди?

П а у к ( пренебрежительно): Они меня только развлекают. Так забавно наблюдать за ними сверху! За их глупыми страстишками, ссорами, склоками.

М ы ш ь: И много тут живет людей?

П а у к: Не очень. В одной комнате семья. Муж, жена и взрослая дочь. А в другой одинокая тетка.

М ы ш ь: Их тетка?

П а у к: Да нет, чужая. Вернее, ничья.

М ы ш ь: Почему же они живут в одной норе, то есть квартире?

П а у к: Я думаю, чтоб было с кем ругаться. Впрочем, не знаю. Люди такие странные, я их не всегда понимаю.

М ы ш ь: Тут ты прав: люди, действительно, очень странные. Я их совсем не понимаю. Как, по своему желанию, можно заводить таких чудовищ?

П а у к: Ты это о ком?

М ы ш ь: Разумеется о ко. Но раз ты говоришь, что их здесь нет, то, пожалуй, я останусь здесь жить, ты не возражаешь?

П а у к: Живи, мне-то что.

М ы ш ь: Вот спасибо, так спасибо! Пойду поищу себе нору. Не подскажешь, в каком помещении лучше поселиться? Чтоб бе­зопасно, тепло и сытно. Может, на кухне?

П а у к: Ни в коем случае!

М ы ш ь: Почему это?

П а у к: Потому, что здесь живу я.

М ы ш ь: Ну и что? Кухня-то большая.

П а у к: Ты будешь меня озлоблять своим присутствием. Я же ясно сказал, что люблю одиночество. Навещать меня иногда мо­жешь, но жить — ни-ни!

М ы ш ь: А если я всё-таки останусь здесь?

П а у к: Не советую. Поверь, у меня всё схвачено, уж я найду способ тебя извести!

М ы ш ь: Ладно, ладно, ухожу.

Уходит. Снова возвращается.

М ы ш ь: Расскажи, будь другом, в какой комнате мне будет спокойнее и сытнее жить?

П а у к: Во-первых, запомни: я тебе никакой не друг и никог­да им не буду. А во-вторых, сам подумай. В одной комнате трое, да еще постоянно толкутся дома, а во второй одна тетка, и та сы- риха.

М ы ш ь: Сыриха? Какое приятное слово! Она что, из сыра?

П а у к: Вот невежество! Конечно, нет. Так называют поклонниц.

М ы ш ь: Это которые кланяются?

П а у к: Нет, это которые поклоняются.

М ы ш ь: Я понял, понял, она поклоняется сыру. Значит, он у нее есть!

П а у к: Ты еще глупее, чем я думал. Она поклоняется артистам. Ну не всем, конечно, а какому-нибудь одному. Ходит на все его спектакли, дарит ему цветы, всякие дурацкие подарки и всё такое. Словом, ведет себя, на мой взгляд, глупо и странно.

М ы ш ь: Действительно, странно. Но мне всё равно больше нравится эта сыриха. Очень уж слово приятное! Буду у нее жить. Прощай!

П а у к: Прощай, но боюсь, сыра ты у неё не найдешь. Хорошо, если сухой корочкой разживешься.

М ы ш ь: Мне много и не надо. Лишь бы не было ко.

Уходит.

 

КАРТИНА ВТОРАЯ

Комната Ады Александровны. Скудная обстановка. Стены увеша­ны портретами Джона Брауна. В углу пианино. Осторожно входит Мышь, оглядывается по сторонам.

М ы ш ь: Скромненько, скромненько. Ой, кто это со стенки та­ращится? Впрочем, мне-то что за дело? Кошки нет, и ладно.

Заглядывает за шкаф.

М ы ш ь: Очень и очень неплохо. Решено, остаюсь здесь.

 

Скрывается за шкафом. Входит Ада Александровна. Она все

еще находится в возбуждении. Достает из сумочки визитную кар­точку Джона и ставит на этажерку. Любуется. Переставляет на книжную полку. Любуется. Наконец находит ей место на обеден­ном столе. Облокачивается на сахарницу. Садится напротив.

А д а: Здравствуй, Джон. Теперь у меня есть твой адрес. Даже письмо тебе могу написать. Подумать только, что ты трогал этот кусочек бумаги своими удивительными руками! Вот и я теперь до­трагиваюсь до него (трогает визитную карточку) и представляю, что дотронулась до твоей руки.

Ада Александровна встает, подходит к проигрывателю и ставит пластинку. Громко звучит первый концерт Чайковского. В стену не­медленно начинают стучать. Ада Александровна не обращает вни­мания, садится, закрывает глаза и слушает музыку. Теперь громко уже стучат в дверь. Ада Александровна не реагирует. Дверь распахи­вается, на пороге мужчина в спортивных штанах и майке. Это сосед Халим Петрович.

Х а л и м: Долго еще нам терпеть этот грохот?!

А д а (не открывая глаз): Отстаньте, еще рано.

Х а л и м: Завтра, между прочим, рабочий день.

А д а: Вам-то что? Вы же теперь пенсионер. Это я работаю.

Х а л и м: Хватит разговоров, я сказал: выключайте, — значит, выключайте.

А д а: Убирайтесь из моей комнаты.

Х а л и м: Я уберусь, только сначала сломаю этот мерзкий ящик. Давно собирался это сделать, да времени не хватало, а теперь, как у пенсионера, у меня и время нашлось.

Идет к проигрывателю. Ада Александровна вскакивает, хватает со стола утюг и замахивается на Халима. В дверях появляется жена Халима Кира Дмитриевна. Она уже некоторое время подслушивала у двери.

К и р а: Спасите! Убивают! Вызовите же кто-нибудь милицию!

А д а: Да, да, убью, если только подойдете!

Халим отступает, и Ада захлопывает перед ними дверь.

К и р а: Зачем ты с ней связался?! Она же сумасшедшая хули­ганка.

Х а л и м: Должен быть порядок. Она здесь не одна. Почему мы должны страдать и слушать этот грохот?

К и р а: Пойдем, включи телевизор погромче, и тогда мы его не услышим.

Х а л и м: Как же, не услышим. Весь дом трясется.

К и р а: Ну что делать, если у нас соседка невменяемая. Ты же сам знаешь, мы куда только ни жаловались, никому нет дела! Та­кой уж у нас народ безразличный к чужому горю.

Х а л и м: И всё-таки надо добиться, чтоб ее выселили. Теперь я на пенсии и могу этим заняться вплотную. Все должны соблю­дать правила общежития! Порядок и тишина должны быть. Ясно?

К и р а: Мне-то ясно, как бы ей объяснить?

Х а л и м: Не беспокойся, объяснят и ей.

Уходят к себе в комнату. Оттуда раздается громкое, визгливое пение какой-то эстрадной певички.

Комната Ады.

А д а (обращается к фотографии Джона): Видишь, Джон, что я должна выносить? Прости меня за эту безобразную сцену.

Делает звук проигрывателя еще громче. За стеной тоже увеличи­вают громкость. Во входную дверь громко и продолжительно звонят. Ада, со вздохом, выключает проигрыватель.

А д а: Прости, Джон, что прервала тебя на середине. Ужасно это не люблю, но ты мне еще сыграешь, правда? К сожалению, в на­шем доме никто не в состоянии оценить великого музыканта.

За стеной тоже выключают звук. В дверь продолжают громко звонить. Кира и Халим вместе выходят в коридор и открывают вход­ную дверь, готовые дать отпор. На пороге их дочь Тата.

Т а т а: Вы что, с ума сошли?! Я звоню, звоню, никто не откры­вает. Оглохли, что ли?

К и р а: Это ты? Слава Богу! Я думала, соседи пришли сканда­лить. Почему ты не открываешь своим ключом?

Т а т а: На лестнице темно.

Кира: Просто безобразие! Никто свет не может зажечь, что за люди?!

Т а т а: Вот вы бы и зажгли.

Х а л и м: С какой стати мы должны зажигать свет? Есть стар­ший по подъезду, старший по дому, техник-смотритель, наконец. Вот они пускай и зажигают. Порядок должен быть.

Т а т а: Пока вы тут будете разбираться, на меня в темноте кто-нибудь нападет.

К и р а: Между прочим, последней вошла наша милая соседка и даже не подумала включить свет.

Т а т а: Естественно. Она об этом никогда не думает. У нее-то нет дочери, которая должна возвращаться в темноте.

К и р а: Прекрати на нас нападать. Мы и так все на нервах из-за этой негодяйки. Представляешь, она только что бросалась на твоего отца с утюгом!

Т а т а: Серьезно? Вот это класс! Жаль, я не видела. А нельзя ли повторить?

К и р а: Не говори ерунды! У меня чуть инфаркта не было.

Т а т а: Чем охать, лучше бы тоже треснули ее утюгом.

Х а л и м: Честно говоря, очень хотелось. Я с трудом сдержался.

Т а т а: Следующий раз без меня не деритесь. Я хочу это видеть!

К и р а: Неужели ты действительно мог ее ударить?

Х а л и м: Почему нет? Просто связываться не хотелось.

Т а т а: Папа у нас герой.

Уходят к себе в комнату.

Комната Ады. Она пьет чай, делает себе бутерброд. Из-за шкафа выходит Мышь и медленно приближается к столу, не сводя глаз с бу­терброда.

М ы ш ь: Как есть хочется! Просто сил никаких нет. Будь что бу­дет, а я свой кусок должен получить.

А д а: Ой, мышь! Гадость какая!

М ы ш ь: Заметила. Восхищается мной. Это правильно!

А д а: Да что ж такое, прямо средь бела дня по комнате разгу­ливает!

Мышь садится напротив и смотрит не отрываясь на бутерброд.

А д а: А наглая какая! Кыш, кыш! Уходи! Убирайся!

М ы ш ь: Ну, подумай, подумай своей большой, некрасивой го­ловой, чего я хочу?

А д а: Вот беда, не уходит! Чего тебе надо, нахалка?

Мышь сидит.

А д а: Есть, что ли, хочешь? Так я тебе дам, а ты потом целый выводок мышей за собой приведешь!

М ы ш ь: Не приведу, я сирота. Дай, дай, дай!

А д а: Ладно уж, покормлю тебя, я сегодня добрая. На, возьми.

Кидает ему кусок бутерброда. Мышь жадно ест.

А д а: Не пойму, почему люди так боятся мышей? Не такие уж они и противные. Вот у этой даже глазки какие-то умные. Как будто она меня понимает. Мышка, ты любишь музыку?

М ы ш ь (продолжая жевать): М-м-м.

А д а: А вот я больше всего на свете люблю! А ты знаешь, кто са­мый выдающийся пианист современности?

М ы ш ь: М-м-м?

А д а: Конечно, это Джон! Джон Браун. Если бы ты слышала, как он играет! Хочешь послушать? Я тебе сейчас поставлю плас­тинку.

Включает проигрыватель.

А д а: Только тихо-тихо, чтобы ты не испугалась. А я пока, под музыку буду писать ему письмо.

Достает бумагу и начинает писать.

А д а (пишет и проговаривает вслух): Здравствуй, Джон.

Не написаться «милый» или — «дорогой Джон»? Нет, нельзя так сразу, хотя и хотелось бы его так назвать, он ведь и вправду очень милый. Но первое же письмо и сразу же — «милый»!

Может, уважаемый? Нет, это совсем уж глупо!

Пусть будет просто — «Здравствуй, Джон!» (Пишет.) Вот я и ре­шилась написать тебе. Впрочем, ты сразу же спросишь — кто эта «я», которая пишет тебе?

Что ж, хотя мы с тобой. Как это сказать? «Не представлены друг другу» или просто — «не знакомы»? Но это неправда! Мне кажется, что я знала его всегда! (Пишет.) Хотя мы и не знакомы, но я столько раз слушала твою игру, что у меня такое чувство, будто я хорошо тебя знаю. Вся музыка мира для меня сущест­вует только в твоем исполнении! Она постоянно звучит у меня в душе. И только музыка помогает мне жить и преодолевать все невзгоды.

(Садится за пианино, начинает играть, но ее исполнение далеко от совершенства, и она это понимает).

М ы ш ь (позевывая): Пойду, пожалуй, вздремну. Добрая тетка, еды дала. Интересно, завтра даст? А паук говорил, что я у неё буду голодать. Что-то не похоже! Вот только шуму много.

А д а (опускает руки, говорит, обращаясь к портрету): Ког­да-то я училась в консерватории, даже окончила второй курс, но потом. пришлось бросить учебу. Мама заболела и, впрочем, тебе это не интересно. Не буду про это писать. Да и «когда-то» зву­чит страшновато. Подумает еще, что я древняя старушка. А я почти такая и есть. Пусть лучше считает меня молодой и красивой.

Может, тогда ответит? Напишу по-другому. (Садится к столу, пишет.) Обстоятельства сложились так, что пришлось оставить консерваторию и стать переводчиком в издательстве. Но всё рав­но, музыка для меня — главное в жизни. Я люблю ее больше все­го на свете, а ты стал для меня символом музыки. Мне кажется, что ты чувствуешь и исполняешь ее именно так, как и я слышу ее в своей душе. (Говорит.) Словом. ты именно тот, кого я мечта­ла встретить в своей жизни! Но как написать об этом? Это можно только сыграть так, как играет он!

Ставит пластинку с Первым концертом Чайковского. Музыка звучит под аккомпанемент стука соседей в стену.

 

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Ранее утро. Паук лежит в гамаке, вяжет. На кухню входит Мышь. Вид уверенный, он даже растолстел. В руках тот же узелок.

П а у к (не меняя позы): Давно тебя не видел, хорошо выглядишь. Почему с вещами, съезжаешь?

М ы ш ь: Ну уж нет, не надейся. Я отсюда никуда и никогда.

П а у к: Тогда почему с узлом?

М ы ш ь: Наследство. Дедушка-покойник велел никогда с ним не расставаться.

П а у к: Что за наследство?

М ы ш ь: Неважно.

П а у к: Как это неважно? Я должен всё знать.

М ы ш ь (вызывающе): Это еще почему?

П а у к: Потому, что я здесь главный. Руковожу поступками всех обитателей квартиры.

М ы ш ь: Интересно знать, как?

П а у к: У меня в лапах все нити, разве не ясно?

М ы ш ь: Ну не знаю.

П а у к: Вот то-то и оно, не знаешь, а я всё должен знать. Быстро говори, что у тебя в узле?

М ы ш ь (нехотя): Ну, эликсир.

П а у к: Какой еще эликсир?

М ы ш ь: Какой, какой. Известно какой. Жизни, молодости, красоты. Передается из поколения в поколение.

П а у к: Глупости. Не может быть такого.

М ы ш ь: А вот и может!

П а у к: Нет, не может.

М ы ш ь: Может!

П а у к: Не зли меня, не может!

М ы ш ь: Может, может, может, вот тебе! Злись, если хочешь.

П а у к: Не буду, раз ты этого хочешь. Но до чего же ты обнаглел и разжирел на хозяйских харчах, просто смотреть противно! Ну-ка, ответь мне на вопрос: почему это вся твоя родня погибла, если вы владели таким сокровищем?

М ы ш ь: Не успели выпить. Злодейский кот слишком быстро их. нет, не могу! (Рыдает.)

П а у к: Ладно, не реви. Если веришь в эту сказочку и она тебя успокаивает, можешь носить свой эликсир с собой. Разрешаю.

М ы ш ь: Спасибо.

П а у к: Ну а вообще, как жизнь?

М ы ш ь: Отлично! Тетка, сыриха, оказалась что надо! За стол меня приглашает, угощает разными деликатесами, беседой развле­кает, музыкой.

П а у к: Откуда у нее деликатесы? Вечно денег нет, а те, что есть, тратит на театры и концерты. Ну и на эти, шумные такие, круглые, как их?

М ы ш ь: Пластинки?

П а у к: Вот-вот. Они самые.

М ы ш ь: Мне они сначала тоже не нравились. Я вообще шум не люблю, а теперь привык. Мы с ней вместе слушаем.

П а у к: Что?

М ы ш ь: Разное. Концерты для фортепиано с оркестром Чай­ковского, Петра Ильича, Моцарт очень успокаивает, а последнее время я как-то к Бетховену пристрастился. Музыка тревожная, вызывает воспоминания о коте-убийце, но надо быть в форме, не расслабляться. Вот я ее и слушаю.

П а у к: Какой ужас! Я так и знал, что это ненормальное при­страстие к музыке заразно. Не смей подходить ко мне близко. Вдруг я тоже заражусь?!

На кухню выходит Кира Дмитриевна. Она в халате, видно, что только что встала. Ставит чайник на плиту. Видит Мышь.

К и р а: А-а-а-а!

Вбегает Халим. Х а л и м: Что случилось?!

К и р а: Мышь!!! Вон, смотри! Наглая, жирная мышь! Убей ее скорей!

Х а л и м: Где?!

К и р а: Да вот же, прямо перед тобой! Х а л и м: Вижу цель!

Хватает швабру и начинает гоняться за Мышью. Мышь лениво уворачивается

П а у к: Давай, давай!

К и р а: Вот она, держи, бей!

П а у к: Всё-таки люди ужасно неповоротливы.

М ы ш ь: Ага.

Х а л и м: Вот черт, почти поймал! Опять увернулась! Гони ее на меня.

К и р а: Ты что, с ума сошел? Забыл, как я всю жизнь боялась мышей?

П а у к: Вот потеха! До чего же я люблю такие развлечения!

Входит Ада Александровна с письмом в руке.

А д а: Что тут происходит?

К и р а: Развели тут мышей и еще спрашиваете?!

А д а: Оставьте мышь в покое! Чем она вам мешает? В конце концов, может быть, это мое домашнее животное.

К и р а: Слышишь?! Она признается, что разводит мышей! Я се­годня же напишу заявление в санэпидемстанцию и в управу. Пусть её выселят за хулиганство и антисанитарию.

М ы ш ь (машет пауку лапой): Ну, пока, поразмялись и хватит. Надо, знаешь ли, иногда побегать, не то совсем форму потеряю.

П а у к: До свидания, заходи как-нибудь еще. Я давно так при­ятно не проводил время.

М ы ш ь: Обязательно зайду. Мне и самому понравилось.

Убегает.

А д а: Сколько же вам надо?! Вы и так отняли у меня полкварти­ры. Если бы в свое время моя бедная, доверчивая сестра не вышла замуж за этого изверга Халима и не прописала его сюда! Все, все ее отговаривали. А он быстренько свел ее в могилу, женился на вас и теперь вы пытаетесь выгнать меня из моего же дома! Как же вам не стыдно?!

К и р а: Меня не интересуют ваши мифические истории. А раз­водить в доме всякую дрянь мы не позволим.

А д а: Это вы о себе?

К и р а: Какая наглость!

Х а л и м: Ну погоди, сейчас я тебе.

Наступают на Аду Александровну. Она пятится. Паук с интере­сом наблюдает сверху из своей паутины. Даже свесился, чтоб лучше видеть. В кухню, зевая и потягиваясь, выходит Тата.

Т а т а: Опять скандал? Оставьте вы ее в покое, она же сумас­шедшая.

К и р а: Она нас оскорбляет!

Т а т а: Ну и что? Оскорбите ее в ответ. Возьмите утюг или еще что-нибудь убедительное.

Топает на Аду Александровну ногой.

Т а т а: А ну, брысь в свою комнату! И чтоб больше не выхо­дить на кухню, когда здесь находится кто-нибудь из нашей семьи, ясно?

А д а: Какая же ты выросла хамка!

Поворачивается и уходит к себе.

Т а т а: Вот и всё, никаких скандалов. Было бы с кем.

К и р а: Всё-таки молодец у нас Татка, может постоять за себя и за нас!

Х а л и м: Правильно, дочка, никому не давай себя в обиду. Помни, мы здесь хозяева.

К и р а: Только не все это понимают, к сожалению.

Т а т а: Главное, не обращайте на нее внимания. Ей только и надо завести свою шарманку про то, как мы у нее отняли кварти­ру. Осточертело слушать!

К и р а: Золотые слова. Ладно, пойдемте завтракать.

Кира Дмитриевна берет чайник и уходит к себе в комнату.

Т а т а: Папа, я давно хотела спросить, ты что, действительно был женат на ее сестре?

Х а л и м ( неохотно): Ну, был.

Т а т а: Ну ты даешь! И как тебя угораздило?

Х а л и м: Это было давно. Я уже плохо помню.

Т а т а: Да ладно прикидываться. Она, небось, страшная была, как и наша Ада?

Х а л и м: Да нет. Не при матери твоей будет сказано, очень была красивая. Только оказалась больной. Ну а я считаю, что здоров ты или болен, нужно дела делать, а не сидеть, книжечки почитывать. Не можешь на работу ходить — помой пол, свари обед, белье пос­тирай, а потом читай себе. Учил я ее, учил, а она возьми да и умри. Ну что тут будешь делать? Откуда я знал, что у нее сердце такое больное? Вот Ада и злится на меня. Но я всё равно считаю: вышла замуж, так будь любезна. Порядок соблюдай. Вот так.

Т а т а: Ишь ты, какой строгий. Значит угробил первую жену, а я и не знала.

Х а л и м: Я же тебе объяснил. Не знал я, что она больна. Сама виновата, должна была предупредить. Может, я бы тогда и не стал на ней жениться. Ладно, матери про наш разговор ничего не гово­ри. Она злиться, когда я про ту вспоминаю. Хотя, честно говоря, я и не вспоминаю почти никогда. Пойдем-ка завтракать.

Уходят к себе в комнату.

П а у к (разочарованно): А я-то надеялся, что будет драка. Скуч­но, скучно мы еще живем.

В открытом окне появляется Муха. «Залетает» в окно и с любо­пытством оглядывается по сторонам. Обходит кухню, всё трогает, всё внимательно разглядывает. Сует пальцы во все кастрюли, обли­зывает их, Паука не замечает.

П а у к: Кхм-кхм.

Муха поднимает голову.

П а у к: Господи, какая хорошенькая! Кто это?! Даже сердце упа­ло куда-то вниз, в какую-то из ног. В эту? (Поднимает одну ногу.) Или в эту? (Поднимает другую.) Или, может быть в эту? (Поднима­ет третью ногу.) Кто ты, прелестное создание?

М у х а: Хи-хи-хи, а вы не знаете?

П а у к: Моя прелесть, я домосед и мало что видел в жизни. Но одно знаю точно, такую красотку вижу впервые! Да еще здесь, в нашем забытом и тихом углу.

М у х а: Хи-хи-хи, так я и поверила. Я не дурочка какая-нибудь, чтоб всему верить. А угол ваш довольно милый.

Садится на стол с ногами, начинает потирать лапки.

П а у к: Поверь, милая барышня, я никогда не лгу. Такой не­жной, аппетитной, славненькой крошки мне еще не приходилось встречать. Лети скорей сюда, давай же познакомимся поближе!

М у х а: К чему такая спешка?

П а у к: К тому, что я влюбился в тебя с первого взгляда! О, муки любви! О, голодные спазмы!

М у х а: Что-то я не понимаю, при чем тут спазмы?

П а у к: Это оттого, что ты еще молода и никогда не любила. (С надеждой) Ты ведь молода?

М у х а (обиженно): Вы что, сами не видите?

П а у к: Конечно, вижу. Это я так, на всякий случай спросил. Ну, лети же скорее ко мне.

М у х а: Нет уж, как-нибудь в другой раз. Меня мама предупреж­дала, чтоб я была осторожна с незнакомцами. Если быть слишком

доверчивой, можно попасть в сети к . пауку! Кстати, вы не зна­ете, здесь нет пауков? Я слышала, что они очень, очень опасны, а я даже не представляю, как они выглядят.

П а у к (вкрадчиво): Разве мама не говорила тебе?

М у х а: Говорила, что они ужасные и страшные.

П а у к: Как я, например?

М у х а: Ой!

П а у к: Я пошутил, можешь быть совершенно спокойна. Па­уков здесь нет. Я и сам их терпеть не могу. Если хочешь знать, я здесь главный истребитель пауков. А теперь скажи мне, я тебе хоть чуть-чуть нравлюсь?

М у х а: Хи-хи-хи.

П а у к: Так да или нравлюсь?

М у х а: Ну не знаю, я лучше потом прилечу.

П а у к: Нет, нет, не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня. Тебя мама этому не учила?

М у х а: Нет. Хи-хи-хи...

П а у к: И о чем они только думают, эти мамы?

М у х а: Честно говоря, может, она и говорила что-то в этом роде, но я не очень слушала. Мне ужасно надоели её нравоучения. Туда не летай, сюда не заглядывай — тоска одна!

П а у к: Ты совершенно права! Все родственники такие зануды! А ты уже в том возрасте, что сама знаешь, куда тебе летать и зачем.

М у х а: Точно, вот и я так считаю.

П а у к: Молодец! Так приятно видеть в таком юном и прелест­ном создании столько здравого смысла!

М у х а (самодовольно): Да, я такая, здравая.

П а у к: Раз ты такая умница, так лети же сюда скорей!

М у х а: Хи-хи-хи. В другой раз. Сейчас у меня очень много дел. Я полетела. Чао-какао!

«Улетает» в окно.

П а у к: Куда же ты?! Вернись! А как же любовь?! Как же наш общий обед?! Вот и всё, а счастье было так возможно, так близ­ко. (Вздыхает.) А она, действительно, очень, ну просто очень хо­рошенькая. Что это со мной? Может быть, я влюбился? Нет, нет, глупости. Просто давно не ел.

 

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната Ады Александровны.

А д а: Какие мерзавцы! Испортили мне настроение, а ведь я по­лучила письмо! От него! Как страшно открывать, даже руки дро­жат. Не могу читать, надо сесть.

Садится. То подносит письмо к глазам, то откладывает. Нако­нец начинает читать.

А д а: «Милая Ада, Ваше письмо очень тронуло меня. Удиви­тельно в наше время встретить в молодой девушке такое глубокое понимание музыки. Я хотел бы увидеть Ваше лицо. Пришлите мне, прошу Вас, вашу фотографию. Я уверен, что Ваше лицо так же пре­красно, как и Ваша душа. Джон».

А д а: Вот и всё: «лицо так же прекрасно»!

Смотрится в зеркало.

А д а: Боюсь, я и раньше-то не была красивой, а уж теперь.

Горько смеется, потом начинает плакать. Появляется Мышь.

М ы ш ь: Что такое? Где еда? Завтрак где?

Ходит вокруг Ады, пытается привлечь ее внимание. Наконец она его замечает.

А д а: А, это ты, мышка? (Всхлипывает.) Спаслась от злодеев?

М ы ш ь: Всё-таки плохо я еще понимаю человеческую речь. Кажется, она спрашивает, хочу ли я есть. Хочу, хочу!

А д а: Не бойся, глупенькая, здесь тебя не обидят. В моей комна­те можешь чувствовать себя спокойно. В конце концов, я же имею право держать домашнее животное. Пусть это будешь ты!

М ы ш ь: Боюсь, она меня не поняла.

Говорит четко и громко.

М ы ш ь: Я хочу есть. Пора завтракать. Есть! Есть! Е-да!

А д а: Он хочет получить мою фотографию, понимаешь? Он ду­мает, что я молодая девушка. Ну что мне делать, скажи?! Перестать ему писать, не отвечать на письма, но с чем же я останусь? Буду сидеть тут одна, ругаться с соседями. А ведь его письма для меня, извини за банальное сравнение, — луч света в моей серой жизни. Почему, ну почему, со мной не случилось ничего подобного лет тридцать назад?!

М ы ш ь: О чем это она? Ой, плачет! Может, у нее есть нечего? Или ей жалко того, что она мне уже дала? Тетя, тетя, зачем же жад­ничать?!

А д а: Нет, не могу я отказаться от этой переписки. В конце концов, пошлю ему чужую фотографию. Всё равно мы никогда не увидимся. Так многие делали, я слышала. Не важно, чье там бу­дет лицо, хоть бы и моей соседки Таты. Она, конечно, отвратительная, злобная девица, но мордочка у нее хорошенькая, даже очень Как ты думаешь, мышка?

М ы ш ь: Я не против, давно пора подкрепиться.

А д а: Как бы мне раздобыть ее фотографию? Кажется, приду­мала!

М ы ш ь: Эй, тетя, ты куда?

Ада Александровна выходит в коридор, стучится в комнату сосе­дей. Из двери выглядывает Тата.

Т а т а: Вам чего?

А д а: Видишь ли, любезная Тата, в издательстве, где я работаю, ищут красивых девушек, чтобы поместить их портреты на обложки журналов. Может быть, у тебя есть фотографии каких-нибудь тво­их привлекательных подруг? Они могли бы участвовать в конкурсе. Или твоя фотография, только самая удачная, размером с открытку.

Т а т а: Я не держу фотки подружек, да еще красивых. А свою сейчас посмотрю, подождите.

Выносит из комнаты пачку фотографий. Ада Александровна пере­бирает их. Наконец выбирает одну.

А д а: Я думаю, эта подойдет.

Т а т а: Вы уж там, у себя в редакции, замолвите за меня словеч­ко. Кстати, если мой портрет напечатают на обложке, мне за это заплатят?

А д а: Я точно не знаю, но очень может быть.

Т а т а: Прикольно! Я на обложке журнала! Вот все обзавидуют- ся! Может, меня и в кино пригласят сниматься?

А д а: Всё возможно. Но я слышала, для этого надо получить актерское образование, а ты, кажется, учишься на социального ра­ботника?

Т а т а: Какая разница? Были бы внешность и везение, а осталь­ное приложится. И нечего меня попрекать моей специальностью. Куда смогла, туда и поступила. Главное, как потом устроиться! Вам хорошо говорить, в ваше время конкурсов в институты не было, а теперь один блат. Если бы не он, я со своими внешними данными могла бы легко стать артисткой, ясно?

А д а: Разумеется. У тебя замечательная внешность.

Т а т а: Спасибо, что заметили. Ну так вы похлопочете за меня?

А д а: Обязательно.

Расходятся по своим комнатам.

 

КАРТИНА ПЯТАЯ

Кухня. Озираясь, входит Мышь.

П а у к: Заходи, не бойся. Никого нет.

М ы ш ь: Вижу, что нет, а вдруг явятся, да опять со шваброй?!

П а у к: Ну и что? Убежишь.

М ы ш ь: Я форму потерял. Только ем, сплю и развлекаюсь.

П а у к: Везет тебе! Как же ты развлекаешься? Всё музыку слу­шаешь?

М ы ш ь: И музыку тоже. А еще мне письма читают. Тут целый роман!

П а у к: У кого с кем? Меня это сейчас очень интересует. Я сам почти влюбился!

М ы ш ь: В кого? Ты же съел всех пауков в округе.

Паук (мечтательно): Прилетает тут одна мушка. Она такая, такая аппетитная, славненькая, а какая чистая душа! Если ее заар­канить, да подкоптить, и под соусом.

М ы ш ь: Что-то я не пойму. Ты ее любишь или хочешь съесть?

П а у к: Я и сам себя не пойму, где уж тебе. Расскажи лучше про роман в письмах. Неужели эта твоя старушенция Ада способна еще в кого-нибудь влюбиться?

М ы ш ь: Еще как способна! Она пишет одному молодому пи­анисту. У нее все стены увешаны его портретами, и музыку в его исполнении слушаем каждый день! Так что я теперь легко отличаю Чайковского от Шнитке, а Моцарта от Бетховена. А какая сила звука!

П а у к: К чему это? Какая в этом может быть польза для прос­той мыши?

М ы ш ь: Для каждого есть польза в музыкальном образовании.

П а у к: Да Бог с ним, с этим музыкальным образованием!

М ы ш ь: Не скажи. Мы вот третьего дня слушали Гершвина, и хозяйка так расчувствовалась, что отдала мне свою конфету.

П а у к: Действительно, польза. Хотя я конфеты не люблю. А что молодой музыкант, отвечает на ее письма? Она же старуха!

М ы ш ь: В том-то и дело, что отвечает. Он не знает, сколько ей лет, и думает, что она красивая и молодая. Хозяйка послала ему, вместо своей, фотографию нашей соседки Таты. И теперь читает от него любовные письма и плачет!

П а у к: Как интересно! Отчего же она плачет? Письма-то лю­бовные.

М ы ш ь: Как ты не понимаешь?! Джон влюбился в письма Ады и в лицо Таты. Это же две разные женщины.

В окно «влетает» Муха.

П а у к: Это она!

М у х а: Здравствуйте! Вот и я!

П а у к: Здравствуй, любимая!

М ы ш ь: Привет!

М у х а (обращаясь к пауку): Кто это? Случайно, не паук?

П а у к: Что ты, куда ему до паука. Познакомьтесь, наш жилец Мышь. (Обращаясь к Мыши) А это она, моя мушка! Мы тут как раз говорили о любви.

М у х а: Как интересно! Какой симпатичный у вас жилец! Такой пушистый, глаза большущие, выразительные, ресницы длинные!

Подходит поближе к Мыши, разглядывает, трогает пальчиком.

Паук (ревниво): Не нахожу ничего симпатичного. Мышь как мышь. Отойди от него немедленно!

М ы ш ь (отодвигаясь): Действительно, не надо меня хватать!

М у х а (обиженно): Я просто любуюсь.

М ы ш ь: А лапами зачем тыкать?

П а у к: Ткни лучше меня, любимая.

М у х а: Вас почему-то не хочется. Давайте лучше опять гово­рить о любви!

На кухню выходит Ада Александровна с письмом в руках. Откры­вает конверт, читает.

А д а: Господи! Он сделал мне предложение! Джон просит меня выйти за него замуж!!! Что же делать?! Что делать? За всю жизнь ни один мужчина не предлагал мне этого. Какое счастье, он меня любит! Нет, что я говорю, какое несчастье, он любит эту смазли­вую, грубую девицу! Но ведь это мои письма он читал. Это я ему открывала душу! Что же мне ему ответить? Признаться во всём?

П а у к: Ни в коем случае! Никогда ни в чем нельзя призна­ваться.

М у х а: А в любви?

П а у к: Если только ко мне, моя радость.

А д а: Вдруг это разобьет ему сердце?! Он такой ранимый, тон­кий. Согласиться? Еще хуже! Когда он меня увидит, у него, бедня­ги, инфаркт случится!

Хватается за сердце.

А д а: Как сердце ноет! Как больно, как обидно, что жизнь про­шла, а счастье пришло ко мне так поздно.

Плачет, перечитывает письмо.

М ы ш ь: Как-то мне грустно стало. Пойти, что ли, поесть?

П а у к: Тебе-то почему грустно?

М ы ш ь: Вдруг она и правда выйдет за него замуж и он увезет ее отсюда?

П а у к: Ну и что с того? Тебе-то что до этого?

М ы ш ь: Как это что?! Я привык. Это моя тетка. Она хорошая, она меня любит. Меня еще никто так не любил, даже родители. Нас, детей, было слишком много. Всех накорми, напои, от зло­бной кошки спаси. А тут я один, любимый. В конце концов, она не имеет права любить кого-то другого! Мне нравится сидеть с ней рядом, слушать музыку, есть сыр. Мне, если хочешь знать, даже смотреть на нее нравится. Когда звучит музыка, ее лицо преоб­ражается, светлеет, в нем столько красоты и благородства! Жаль, что она не мышь!

П а у к: Действительно жаль, что у нее нет усов и хвоста. Ты что, влюбился в нее?

М ы ш ь: Не знаю, никогда об этом не думал. Знаю только, что встретились два одиноких сердца, а Джон тут совершенно лишний.

М у х а: Ах, как романтично! Только я всё равно не понимаю, как может нравиться кому-то эта огромная, старая тетка, когда ря­дом есть молодая, хорошенькая му.

М ы ш ь: Не смей так о ней говорить! Я знать не знаю никакой му... Наверняка какая-нибудь безмозглая, невежественная пус­тышка, которая не в состоянии отличить Генделя от Гайдна!

М у х а (обиженно): Подумаешь, гендель-шмендель! Нечего тут воображать и говорить непонятные слова. Мало ли, чего ты сам не знаешь!

П а у к: Правильно, так его!

М ы ш ь: Стыдно вас слушать, невежи!

В гневе уходит. На кухню выходит Тата.

Т а т а: Давно хотела вас спросить, Ада Александровна, напе­чатают мой портрет на обложке? Уже надоело ждать. Может быть, мне самой поговорить с вашим главным редактором?

А д а (рассеянно): На какой обложке?

Т а т а: Ничего себе, она еще спрашивает! Сама вырвала у меня мою лучшую фотку, а теперь не помнит!

А д а: Ах, ты об этом. Да, да, уже скоро.

Т а т а: Вы обещали похлопотать. Об этом хоть помните?

А д а: Разумеется. Сегодня же напомню редактору, если не утоп­люсь по дороге .

Т а т а: Дурацкие шутки.

А д а: Ты совершенно права. Прощай.

Выходит из квартиры. Хлопает входная дверь.

Т а т а: Вот ведь старая ведьма! Неужели обманула? А я уже всем рассказала, что скоро на обложке журнала появится мой портрет! Не понимаю, зачем тогда ей понадобилась моя фотка?

Раздраженно пинает ногой стол Ады Александровны. Замечает муху, которая сидит на столе.

Т а т а: Мух тут развела! Скажет потом, что это тоже ее домаш­нее животное.

Хватает газету, складывает ее и замахивается на Муху.

П а у к: Беги, лети, спасайся!

Тата бьет Муху газетой, та падает со стола. В эту минуту в дверь звонят.

Т а т а: Кого еще черт принес? Я никого не жду.

Звонок повторяется. Тата демонстративно идет к себе в комна­ту и закрывает за собой дверь.

П а у к: Мушка, мушенька, очнись! Ты живая?

М у х а (слабым голосом): Нет.

П а у к: Слава Богу! Сейчас, сейчас я спущусь и помогу тебе.

М у х а: Вот уж не надо, я и так умру.

П а у к: Не смей так говорить! А как же я?

М у х а (приподнимается и расправляет крылышки): При чем тут вы? Это меня чуть не убили, а вы спокойно наблюдали. Если бы я действительно вас интересовала — вмешались бы!

П а у к: Да, моя радость, ты совершенно права. Я постыдно рас­терялся. Больше такого не повторится!

М у х а: Разумеется, не повторится! Теперь, как только я увижу газету, сразу улечу. Ненавижу газеты! Прощайте!

«Вылетает» в окно.

П а у к: До свидания, моя птичка! Почему это я назвал ее птич­кой? Птицы — наши первейшие враги, а мухи. О, эти прелестные создания! Такие беспечные, такие любознательные и легкомыс­ленные! Сколько в них задора и очарования! Или только в этой? Я уже сам не понимаю, что говорю. Надо что-то с этим делать.

Может, пожевать сушеного таракана? Я слышал, очень помо­гает.

Снова раздается длинный звонок. Из комнаты выходит Тата. Она чрезвычайно раздражена. Открывает входную дверь. На пороге стоит Джон Браун с большим букетом роз.

Д ж о н (входит): Здравствуйте, я приехал. Простите, что не пре­дупредил, но письма идут так медленно, а я не мог ждать. Нет, не так я говорю! Я ждал, ждал, а потом не выдержал. Вы не серди­тесь? Видите, я говорю по-русски! Всё это время я учил русский язык, хотел сделать сюрприз. Ой, простите, это вам!

Протягивает Тате букет.

Т а т а: Спасибо, только я всё равно ничего не поняла.

Д ж о н: Я что-то неправильно сказал? Конечно, я еще не очень хорошо говорю по-русски.

Т а т а: Так ты иностранец, что ли? То-то я смотрю, на наше­го вроде не похож! Послушай, а ты, часом, не аферист? Цветочки, разговорчики, а потом серебряных ложек, как не бывало.

Д ж о н (растерянно): Каких ложек?! Я ничего не понимаю! Вы ведь мисс Ада?

Т а т а (поражённо): Я?!

Д ж о н: И я просил вас в последнем письме стать моей женой!

Т а т а: Меня?!

Д ж о н (с воодушевлением): Когда я получал ваши первые пись­ма, я уже был очарован. Я понял, что мы близкие, родные души! Мы одинаково чувствуем музыку, мы живем в ней! А когда я уви­дел ваше лицо на фотографии, то понял, что вас мне посылает сама судьба. Знаете, мисс Ада, я ведь всегда был очень одинок. Только работал, работал, работал. Нет, я не жалуюсь, так уж сложилось, что рядом никогда не было близкого человека. Я уже писал вам, что рано остался сиротой. Такое счастье найти человека, который тебя понимает!

Целует Тате руку.

Д ж о н: Скажите да, умоляю вас!

Т а т а: Ну вообще! В натуре, я балдею!

Д ж о н (озадаченно): Что-то я не понял, очень сложное выра­жение.

Т а т а: Ну, в смысле, потом поговорим, когда познакомимся поближе. Скажи-ка, моя фотка у тебя с собой?

Д ж о н: Что это — фотка?

Т а т а: Господи, ну фотография, которую я тебе прислала.

Д ж о н: Фотография? Конечно, с собой. Я с ней не расстаюсь.

Вынимает фотографию и показывает Тате.

Т а т а: Так я и знала! Вот ведь хитрая старуха! Д ж о н: Кто хитрый?

Т а т а: Неважно. Как-нибудь потом объясню.

В квартиру входят Халим и Кира. В руках хозяйственные сумки с продуктами.

К и р а: Здравствуйте! Что это вы на пороге стоите? Таточка, познакомь нас.

Т а т а: Знакомьтесь, это мои родители, а это. Д ж о н: Джон Браун. Очень, очень рад. (Тате тихо) Вы никогда не упоминали в письмах о своих родителях. Это так неожиданно!

К и р а: У вас такой странный акцент! Вы что, иностранец?! А откуда к нам приехали?

Д ж о н: Только что прилетел из Лондона. Х а л и м (мрачно): Этого еще не хватало! Ни на минуту нельзя отлучиться из дома.

Кира и Т а т а (хором): Англичанин!

К и р а: Что же мы стоим на пороге? Проходите в комнату. Уводят Джона к себе в комнату.

 

КАРТИНА ШЕСТАЯ

За столом сидят Кира, Халим, Тата и Джон. Они пьют чай.

К и р а: Вы с Таточкой давно знакомы? Д ж о н: С Таточкой? А кто это?

К и р а: Да вот же она, перед вами сидит! Ну вы и шутник! Д ж о н: Вы хотите сказать, Ада?

Т а т а (незаметно толкает мать): У меня двойное имя, Тата- Ада. Дома меня обычно называют Тата. Х а л и м: Вот еще новости!

Д ж о н: Для меня это тоже новость! Вы мне об этом не писали. Я привык, что вы мисс Ада. Но если дома вас называют по-дру­гому, я тоже готов вас так называть. Хотя, если можно, Ада мне как-то больше нравится. Может быть, я просто привык так к вам обращаться. Я вас не обидел?

Т а т а (вызывающе): А мне больше нравится «Тата». Кстати, Тата это Татьяна, если кто не в курсе.

Д ж о н: Татьяна! (Напевает арию месье Трике из Евгения Онегина).

Татьяна, Татьяна, Татьяна,

Бель Та-ти-она-а!

Я так счастлив, что вижу вас! Мне хочется играть! Где у вас инс­трумент?

Тата и К и р а (хором): Инструмент?

Т а т а: Это по папиной части. Па, принеси Джону инструменты.

Х а л и м: Зачем это? Он что, собирается что-нибудь чинить? Так у нас вроде всё в порядке.

К и р а: Неси, раз просят!

Халим пожимает плечами, встает и приносит ящик с инструмен­тами.

Х а л и м: Вот, пожалуйста. Надеюсь, ничего не сломаете. Обра­щайтесь аккуратно!

Д ж о н (изумленно): Что это?!

К и р а: Инструменты. Как вы и просили.

Д ж о н: Я, наверное, неправильно сказал. Я еще не очень хо­рошо говорю по-русски. Я имел в виду фортепьяно. Мисс Ада, то есть мисс Тата, писала мне, что училась в консерватории и сей­час ещё иногда играет. И я хотел бы вам всем сыграть.

Т а т а: Ха-ха-ха! Мы подумали, тебе инструменты нужны! А фор­тепьяно мы продали буквально неделю назад.

Д ж о н (пораженно): Но зачем?!

Т а т а: Деньги были срочно нужны. На операцию бабушке.

Х а л и м: Как я понимаю, инструменты можно убирать?

К и р а: Да убирай уже!

Х а л и м: Порядок должен быть. Очень хорошо, что не пригоди­лись. Терпеть не могу, когда посторонние берут мои вещи.

Уносит ящик с инструментами.

Д ж о н: Как жаль, что вам пришлось расстаться с инструмен­том. Вы, наверное, очень сильно переживали?

Т а т а: Ужасно! Ночами не спала, но бабушка — это святое!

Д ж о н: Конечно, я понимаю. Надеюсь, ей стало лучше?

Т а т а: Нет, она умерла, бедняжка.

Д ж о н: Простите, это такое горе!

За стеной раздается музыка. Звучит Первый концерт Чайковско­го. Возвращается Халим и садится за стол.

Х а л и м: Опять завела свою шарманку. Убил бы!

Джон прислушивается.

Д ж о н: А ведь это же я играю! Т а т а (иронично): А мы думали — проигрыватель. Д ж о н: Я хотел сказать, что запись в моем исполнении. К и р а: У нас соседка просто сумасшедшая. Она помешана на музыке. Вот у нее, кстати, есть пианино. Если хотите, можете сыграть на нем. Думаю, она будет счастлива. Д ж о н: Это удобно?

К и р а: Еще спасибо скажет, вот увидите.

Тата усиленно подмигивает матери и толкает ее в бок.

К и р а: Ну что еще такое? Разве я не правильно сказала?

Т а т а: Давайте лучше поговорим за жизнь. Ты к нам надолго приехал?

Д ж о н: Пока точно не знаю. Мне предложили контракт.

Х а л и м (оживляясь): Контракт? А вы чем, собственно, зани­маетесь?

Д ж о н: Разве мисс Ада, то есть мисс Тата, вам ничего не гово­рила? Я пианист.

Х а л и м (разочарованно): У-у-у. Это трень-брень, что ли? И что за занятие для мужика? Я смотрю, нынешняя молодежь всё норовит не работать. Волосы отпустят подлинней и давай трень­кать кто во что горазд!

Д ж о н: Тренькать?!

Х а л и м: Ну, в смысле наяривать на разных там музыкальных инструментах. Ха-ха-ха, я теперь понял, почему вы про инстру­мент заговорили!

Д ж о н: Наяривать? Я не понимаю.

К и р а ( Халиму): Что ты привязался? (Джону) Не слушайте его. Лучше расскажите о себе. Где вы живете? У вас как, свой дом или квартира? Что за контракт вам предложили? Я, представляете, даже не знаю, как оплачивается работа пианиста!

Д ж о н (усмехаясь): Так много вопросов, на какой отвечать сна­чала?

Т а т а: Я думаю, на все, а особенно на последний. Я ведь должна о тебе побольше узнать, прежде чем дам ответ.

Д ж о н: Конечно, я понимаю.

Х а л и м: Какой ответ?

Т а т а: Джон сделал мне предложение.

К и р а и Х а л и м: Вот те раз, а мы ничего не знали!

К и р а: И давно вы знакомы?

Д ж о н: Мне казалось, тысячу лет, но теперь я как-то не уверен. Всё так странно, даже имя изменилось.

Т а т а: Ты что, уже передумал на мне жениться?

Д ж о н: Мне кажется, нам надо получше познакомиться.

К и р а: Вот это правильно! И всё-таки скажите, вы человек

обеспеченный? Мы же должны знать, за кого выдаем свою един­ственную дочь!

Д ж о н: Я вас понимаю, но пока я только начинающий му­зыкант. Мне приходится много гастролировать. Я почти всегда в разъездах. О, простите! (Смотрит на часы.) Мне надо позвонить и договориться о встрече насчет контракта. Где у вас телефон?

Т а т а: В прихожей. Пойдем, провожу.

Тата с Джоном выходят в коридор.

Т а т а: Вот, звони. Не буду мешать.

Возвращается к себе в комнату. Джон набирает номер, слышны частые гудки. Он кладет трубку и оглядывается по сторонам. Из сво­ей комнаты выходит Ада Александровна. Видит Джона и замирает.

А д а: Джон?! Это вы?! Здесь!?

Д ж о н: Вы меня знаете?

А д а: Мне, наверное, снится сон. Этого не может быть! Вы Джон Браун?!

Д ж о н: Да, это я.

А д а: Но как вы здесь оказались?

Д ж о н: Приехал в гости к мисс Аде, то есть к мисс Тате.

А д а: Понятно.

Начинает сползать по стене.

Д ж о н: Что с вами? Вы так побледнели! Давайте я провожу вас.

Подхватывает Аду, помогает ей дойти до ее комнаты и сажает на диван. Берет со стола стакан, брызгает на нее водой, пытается привести в чувство.

А д а: Спасибо, мне уже достаточно мокро.

Д ж о н: Вам лучше?

А д а: Хуже некуда.

Д ж о н: Наверное, надо пригласить врача?

А д а: Лучше сразу гробовщика.

Д ж о н: Не надо так говорить. Вы еще не такая старая, чтоб умирать.

А д а: Спасибо, но умереть можно не только от старости.

Д ж о н: От чего же еще?

А д а: От стыда, например.

Плачет.

Д ж о н: Пожалуйста, не плачьте. Всё будет хорошо, всё нала­дится. Скажите, что я могу для вас сделать? А д а: Простить меня!

Д ж о н: За что? Мы ведь даже не знакомы. Хотя вы меня знаете, а я вас нет. Скажите, как ваше имя? А д а: Ада Александровна. Д ж о н: Как, еще одна Ада?!

А д а: Я должна вам признаться. Ада здесь только одна, и это я. Мне очень, очень стыдно.

Д ж о н: Из-за того, что вас зовут Ада?

А д а: Я очень виновата перед вами, но мне и в голову не прихо­дило, что всё так получится. Поверьте, я и сама жестоко наказана. Жизнь сыграла со мной злую шутку.

Снова плачет. Джон подает ей стакан, но воды там уже нет. Он озирается по сторонам и видит свои портреты по стенам.

Д ж о н: Я, кажется, начинаю понимать. Это вы мне писали? А д а: Да. Вы меня теперь ненавидите?

Джон садится к столу. Говорит спокойно.

Д ж о н: Нет. Просто вы разбили мне сердце. Не понимаю, за­чем вам это понадобилось. Я полюбил девушку, мечтал встретить­ся с ней, предложил ей стать моей женой, а ее, оказывается, не су­ществует. Смешно, правда?

А д а: Нет, очень больно.

Д ж о н: Тогда зачем? Хотели посмеяться? Наверное, собира­лись со своими подругами, читали им мои письма и веселились. Если артист становится хоть немного известным, у него появляют­ся поклонники. С одной стороны, это приятно, но с другой — не­выносимо! Зачем вы преследуете нас? Отравляете нам жизнь своим нелепым поведением, досаждаете глупыми письмами!

А д а: Мне казалось, что вам нравились мои письма.

Д ж о н (вызывающе): Нисколько! Они меня забавляли.

А д а: Тогда зачем вы приехали?

Д ж о н (мрачно): Посмеяться всласть.

А д а: Что ж, будем смеяться вместе. Но сначала попробую вам объяснить. Понимаете, поклонницы — это особая порода. Все де­вушки в молодости ждут принцев, но большинство вскоре понима­ет, что напрасно тратят время. Ведь принцы бывают только в сказ­ках. И девушки выходят замуж за обыкновенных молодых людей. За тех, кого им предлагает жизнь. Но есть такие, которые продол­жают ждать. Вот из них-то и получаются поклонницы. На сцене вы — принц. Прекрасный, талантливый, благородный. Воплоще­ние того самого образа, который мы, девушки, видели в своих меч­тах. Вы не храпите по ночам, не чавкаете, не почесываетесь. Не хо­дите в спортивных штанах с вытянутыми коленями, не ругаетесь, не деретесь, не пьете, не говорите пошлости. На вас всегда надеты фрак и белая рубашка, а ваша музыка вызывает у слушателей са­мые возвышенные мысли. Вы — мечта! Идеал!

Д ж о н: Уверяю вас, я далек от совершенства. Фрак надеваю только на концертах, а дома обожаю ходить в спортивных штанах. Но коленки. на месте. Я правильно говорю?

А д а: Всё равно вы прекрасны! А про спортивные штаны я ни­чего знать не хочу. Будем считать, что я о них не слышала. Знае­те что, сыграйте мне. Пусть это будет не только самый горький, но и самый счастливый день в моей жизни.

Джон подходит к пианино, открывает его и проводит рукой по клавишам.

Д ж о н: Какой прекрасный инструмент!

Начинает играть. В стену немедленно начинают стучать. Слы­шен возмущенный голос Халима.

Х а л и м: Немедленно прекратите хулиганить! Приглушите звук!

В комнату заглядывает Тата.

Т а т а: Джон, ты здесь? А мы тебя уже заждались.

А д а: Тсс.

Прикладывает палец к губам. Тата не обращает на нее внимания.

Т а т а: Джон, ты идешь или нет?

Д ж о н: Нет.

Продолжает играть.

Т а т а: Что значит нет?! Я не привыкла, чтоб со мной так раз­говаривали! Изволь повернуться ко мне лицом. Кажется, два часа назад кто-то просил меня выйти за него замуж!

Джон не поворачивается и продолжает играть.

Д ж о н: Это была прискорбная ошибка. Извините, но вы сами ввели меня в заблуждение.

Т а т а: Я?! А кто подарил мне розы? Кто сказал моим родителям, что хочет жениться на мне? Я, между прочим, никого за язык не тянула!

Д ж о н (не оборачивается и продолжает играть): Я хотел же-

ниться на мисс Аде.

Т а т а (указывает пальцем на Аду Александровну): На этой, что ли? Она же старая, сумасшедшая и к тому же воровка! Украла мою фотку и выдала за свою. Д ж о н: Я вам ее возвращаю.

Достает из кармана фотографию и отдает Тате.

Т а т а: Отлично! Два сапога — пара. Старая дура и молодой идиот! А д а: Тебе лучше уйти. Т а т а: Без вас догадалась.

Уходит, хлопнув дверью. Джон продолжает играть.

Д ж о н: Какое счастье, что она — это не вы! Пожалуй, мне се­годня везёт.

Продолжает играть.

 

КАРТИНА СЕДЬМАЯ

Кухня. Из комнаты Ады Александровны доносится музыка. Появ­ляется Мышь. Он страшно взволнован.

М ы ш ь: Эй, паук, мне нужен твой совет. П а у к: Наконец-то меня оценили по достоинству. Не скрою, приятно.

М ы ш ь: Совсем не приятно. То есть просто катастрофа! П а у к: Где?

М ы ш ь: Да здесь же, у нас. П а у к: Неужели ремонт?! М ы ш ь: При чем тут ремонт?

П а у к: Катастрофа — это ремонт. Нет, лучше так: ремонт — это катастрофа. Я столько трудился, чтобы создать себе комфор­табельное жилье, все оплел паутиной. Чудесной, прочной, с таким простым, но элегантным рисунком. У меня вся квартира под конт­ролем. И вдруг придут какие-то толстые тетки с лестницами, щет­ками и побелкой и испортят труд всей моей жизни! Ужас! Ужас!

М ы ш ь: Ты меня совершенно запутал со своей побелкой. Я ведь хотел сказать тебе что-то важное. Или нет, я хотел спросить тебя о чем-то важном, но о чем?

П а у к: Если это не ремонт, то не такое уж и важное.

М ы ш ь: Нет, очень, очень важное. У меня даже лапы вспотели от волнения. Как будто я кошку увидел.

П а у к: Это вряд ли. Кошку я бы и сам заметил.

М ы ш ь: Тогда что?

П а у к: Попробую подсказать. Приехал наш молодой музыкант, и ты в отчаянии. Правильно?

М ы ш ь: Точно! Но как ты узнал?

П а у к: Я же сказал, у меня вся квартира под контролем.

М ы ш ь: Значит, ты видел, как нашего Джона перехватила эта отвратительная девица? Я просто места себе не находил от злости! Хотел даже ее укусить.

П а у к: Ну, ты прямо герой!

М ы ш ь: Герой не герой, но в бешенстве я страшен.

П а у к: В бешенстве все страшны.

М ы ш ь: Так ты, оказывается, всё знаешь?

П а у к: Я же тебе сказал: у меня всё под контролем. Всё видел, всё знаю, всем руковожу.

М ы ш ь: Так уж и всем. Почему же ты допустил, чтобы нашего Джона утащили соседи?

П а у к: А с какой стати мне вмешиваться? Какая мне от этого польза? К тому же он и так понял, кто ему писал. Так что можешь успокоиться.

М ы ш ь: Я не могу успокоиться, когда она страдает!

В окно заглядывает Муха.

М у х а: Это не обо мне разговор? Я, кстати, очень страдаю!

Мышь (равнодушно): Мои сочувствия, но мы говорили не о тебе. Меня волнуют страдания моей хозяйки. Она слушает игру этого Джона, и по ее лицу текут слезы!

П а у к: Что-то не пойму, мне кажется, что исполнилась ее меч­та. У нее дома, в убогой комнатенке, сидит ее кумир, мировая зна­менитость и играет лично для неё на пианино, причём совершенно бесплатно. Даже билет не пришлось покупать. Чего же еще желать? Искусство само пришло в народ. Правильно я говорю, Мушка?

М у х а: Откуда мне знать? У меня всё тело болит, и я ни о чём дру­гом даже думать не могу!

П а у к: Бедняжечка моя, иди сюда, я тебя пожалею.

М у х а: Хи-хи-хи. Право, не знаю. Ты, Мышь, как думаешь: идти или нет?

М ы ш ь: По-моему, лучше не ходить.

М у х а: Почему? Может быть, ты ревнуешь?

М ы ш ь: Еще чего! Скажешь тоже.

П а у к: Тогда не вмешивайся! Ты, вообще, зачем сюда явился?

М ы ш ь: За советом.

П а у к: Быстро спрашивай и уходи. Не видишь разве, ты здесь лишний.

М ы ш ь: Вопрос в том, как мне поступить. Я уже говорил, что у меня есть эликсир молодости и красоты.

М у х а: Ой, как интересно! А откуда он у тебя?

М ы ш ь: По наследству достался. Не перебивай. Так вот, если я отдам его хозяйке, она станет молодой и красивой. Этот Джон в нее влюбится, и она уедет с ним навсегда.

П а у к: Ну и славненько. Теперь уходи скорей.

М ы ш ь: Совсем даже не славненько. Как же я? Что со мной будет? Я привык сидеть с ней вместе за столом и смотреть на нее. Привык вкусно есть и наслаждаться искусством. Кто будет меня кормить и ставить мне пластинки? Опять придется подбирать крошки по углам. Дрожать от страха при малейшем шорохе. Не хочу я возвращаться к прежней жизни!

П а у к: Чего проще? Тогда не давай ей эликсир молодости, и она навсегда останется с тобой.

М ы ш ь: Но она же страдает! Как тяжело сделать выбор. Мне хорошо — ей плохо. Мне плохо — ей хорошо! Вот ты как бы пос­тупил?

П а у к: Я сторонник здорового эгоизма. Сначала думай о себе, а потом тоже о себе.

М у х а: Вот ты, оказывается, какой!

П а у к: К тебе, моя прелесть, эти слова не относятся. Для тебя я готов на всё. Ты мне веришь?

М у х а: Не очень. После удара газетой я стала намного умней.

П а у к: Будь прокляты все газеты, а эта в особенности!

Музыка, которая всё это время звучала фоном, замолкает. Из комнаты выходят Джон и Ада Александровна.

Д ж о н: Мне пора. Такой странный день, не того я ждал от него. Не знаю даже, смеяться мне или плакать. Но я всё равно рад, что мы познакомились.

А д а: Я понимаю, вы это говорите из вежливости. Простите меня, если сможете. Прощайте! Д ж о н: До свидания!

Уходит.

А д а: Вот и всё, сказка кончилась, так и не начавшись. Плачет и уходит к себе в комнату.

М у х а (всхлипывает): Какая грустная история! Неужели и

да на этом всё закончится?

П а у к: Это жизнь, дитя мое. Впрочем, теперь всё в лапах у Мыши.

М ы ш ь: Я еще ничего не решил. Мне надо подумать.

П а у к: А ты не боишься, что от этого эликсира у твоей хозяйки вырастет хвост? Напиток-то не опробованный.

М ы ш ь (мечтательно): Хвост. Какое было бы счастье! Он бы так её украсил!

П а у к: Ты серьёзно думаешь, что ей понравится, если у нее вы­растет хвост?

М ы ш ь: (вызывающе) Конечно! Хвост любого украсит. Это так благородно! Ладно, хватит мечтать попусту. Пойду к ней, поплачем вместе, поедим, подумаем. Прощайте!

Уходит.

П а у к: Наконец-то мы одни! Я так ждал этой минуты!

М у х а: И совершенно напрасно.

П а у к: Но почему, любимая?!

М у х а: Эта сетка, которая тебя окружает, кажется мне ка­кой-то подозрительной. Что-то я про такое слышала от мамы.

П а у к: Клевета! Всё ложь! Меня нарочно оболгали и очерни­ли в твоих глазах. Посмотри лучше, какой прелестный рисунок! Я сплел его в твою честь.

М у х а: Сплел?!

П а у к: Ну, связал, если тебе так больше нравится.

М у х а: Кажется, я начинаю догадываться. Какой ужас!

П а у к: Я мирно лежу в гамаке, а все постоянно твердят мне про какой-то ужас. Что это? Кто это?

М у х а: Ужас — это ты! Я наконец-то прозрела! Ты — коварный и жестокий паук!!!

П а у к: Нет, да, нет, не могу тебе лгать. Я — это он, а он — это я!

М у х а: Кошмар! Я чуть не попала тебе в лапы! Прощай!

«Улетает» в окно.

П а у к: Прощай, любовь, прощай, выпивка и закуска. Вот к чему приводит дурная манера говорить правду. Ну что мне стоило ска­зать, что я, к примеру, сороконожка или таракан? Нет, нет и нет, никто и никогда не услышит больше от меня ни слова правды.

(Продолжение следует)

Сейчас 225 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход