1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Пифагоровы штаны.Пьеса

Pifagorovy shtanyПифагоровы штаны
Пьеса в трех днях

 Действующие лица:

Всеволод Евдокимович Черещщук, драматург, лауреат, орденоносец, 55 лет
Вероника Леонидовна Горностаева, заслуженная артистка, сильно за 40 лет
Аркадий Лирин, начинающий актер, 25 лет
Сергей Казарин, гвардии капитан-лейтенант Черноморского флота, 24 лет
Ленка Авдеева, соседка Вероники Леонидовны Горностаевой, медсестра, 17 лет
Радиоголоса

Действие происходит в Москве в последнюю неделю июля 1944 года.

 

Просторная комната в коммунальной квартире в Волоцких домах в Большом Козихинском переулке.

Высокие потолки. Справа – дверь. Прямо – большое окно, слева и справа – две кровати. Левая отгорожена от комнаты огромным платяным зеркальным шкафом так, что кровать помещается как бы в щели. Там же, слева – турник, на котором висит боксерская груша. Когда дверка шкафа открывается, то полностью заслоняет окно. Возле правой кровати – небольшой буфет, этажерка со старорежимными книгами. Посредине – большой овальный стол под абажуром, окруженный шестью стульями. Он и обеденный, и письменный. На стенах – карта СССР, репродукция чего-то Айвазовского, известный плакат «Родина-мать зовет!», тарелка репродуктора, аптечка, светлый прямоугольный след от фотографии, большой отрывной календарь, на котором будут сменяться даты.

 

 

ПОНЕДЕЛЬНИК, 24 июля.

 

Позднее утро. Жара. Окно распахнуто настежь. На подоконнике – огромный букет.

С улицы слышна бравурная духовая музыка. В комнате – утренний беспорядок. Две незастеленные постели. На стуле посреди комнаты – роскошное вечернее платье.

 

По радио звучит «Прощание славянки». Вероника Леонидовна Горностаева в клубничной маске и в халатике выходит из-за открытой дверцы шкафа, закрывает ее, начинает накрывать на стол.

Мужественный мужской радиоголос: Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза Сталин.

Другой мужской радиоголос: В течение дня западнее и юго-западнее города Псков наши войска продолжали вести наступательные бои, в ходе которых заняли более 60-ти населенных пунктов. Северо-западнее и западнее города Себеж наши войска продвигались вперед и заняли более 100 населенных пунктов. Северо-восточнее и южнее города Паневежис наши войска, продолжая наступление, заняли более 150-ти населенных пунктов. На Белостокском направлении наши войска с боями заняли более 40 населенных пунктов.

Горностаева: Он вернется. Он вернется. (встает на колени перед плакатом «Родина-мать зовет», крестится) Пресвятая Богородица! Мати! Ну пусть он только вернется.

Другой мужской радиоголос: На Брестском направлении наши войска, отражая контратаки пехоты противника, продолжали вести наступательные бои, в ходе которых заняли более 80-ти населенных пунктов. За 23 июля наши войска на всех фронтах подбили и уничтожили 172 немецких танка. В воздушных боях и огнем зенитной артиллерии сбито 36 самолетов противника. Вы слушали оперативную сводку Совинформбюро. А сейчас широкоизвестный драматург Всеволод Евдокимович Черещщук прочитает отрывок из своей новой пьесы…

Шелест перебираемых листов бумаги.

Голос Черещщука: Ахххррр… Гм… Бррр… (бабьим голосом) Олежек… Ахххррр… Сынок… Ахххррр… Гм… Бррр…

Горностаева (закончив накрывать, выключает радио, берет с этажерки старую потрепанную тетрадку в старорежимном кожаном переплете со многими вложенными листами, листает, с пафосом читает): Олежек! Сынок! Ступай, родимый, ступай отомсти за разоренные наши города и села, за кровь отцов, за слезы вдов и сирот, за горе матерей! Отомсти или умри героем! Нет, не то… (задушевно) Олежек! Сынок! Ступай, родимый, ступай отомсти за разоренные наши города и села, за кровь отцов, за слезы вдов и сирот, за горе матерей! Отомсти или умри героем! Опять не то… (истерически) Олежек! Сынок! Ступай, родимый, ступай отомсти за разоренные наши города и села, за кровь отцов, за слезы вдов и сирот, за горе матерей! Отомсти или умри героем! (тихо, грустно) О Господи! Какая чушь…

Лирин (входит. Он в шелковом лиловом халате, вытирает голову полотенцем. С пафосом): Я иду, мамо! Иду, и или погибну или покрою себя вечною славою! И или… Нет, это же невозможно выговорить. И потом – почему «вечною», а не «вечной»? О! Краснокожая брат ты мой! Краснорожая! Краснокукожая…

Горностаева: Садись завтракать, Аркаша.

Лирин (с пафосом): Я иду, мамо! Иду, и или…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, не ёрничай. Всеволод Евдокимович ведь старался, сочинял искренно. Он же не виноват, что не получилось.

Лирин: А у него никогда не получается.

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь.

Лирин: О! Кулебяка! Осетрина! Здорово! Это всё что - с банкета?

Горностаева: С банкета. С душком.

Лирин идет вешать полотенце на спинку левой кровати, проходя мимо, хлопает ладонью по груше.

Лирин: Ой! Груша повесилась.

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, не трогай. Садись, ешь.

Лирин жадно ест, Горностаева, подперев щеку, смотрит на него.

Горностаева: Какой ты у меня все-таки худой, Аркаша…

Лирин: Я у тебя не худой, а я у тебя стройный. Я у тебя растущий организм! Развивающийся (насытившись, наливает себе чаю, закуривает, берет тетрадку, листает, с пафосом читает).Или, бунт на борту обнаружив, Из-за пояса рвёт пистолет, Так, что сыплется золото с кружев, С розоватых с брабантских манжет… А? Ну? Ну скажи…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, не трогай… Не трогай этого…

Лирин: А, ну да, ну да, святыня…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь.

Лирин: Не, ну ты скажи, ты скажи…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Обнаружив, конечно, безвкусица. Розоватые – конечно, чуть-чуть манерно. Почему бы не просто розовые? Но тут есть свой смысл, свой размер, свой ритм, свой лад… Музыка… Что-то гиератическое… А в целом…

Лирин: А в целом – ты сучка…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Сколько зим, Аркаша, сколько лет…

Лирин: А? Чиво?

Горностаева: Двадцать три, Аркаша, двадцать три…

Лирин: А как ты считаешь, как я ко всему к этому должен относиться?

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Ешь, Аркаша… Он уже двадцать три года как покойник. Ешь, Аркаша…

Лирин (заметив букет): О! Успех! Был успех?

Горностаева: Успех. Да. Был и успех… Даже триумф.

Лирин: И где отмечали?

Горностаева: В «Арагви».

Лирин: И что, было вкусно? Вкусно?

Горностаева: Да, было вкусно.

Лирин: И когда разошлись?

Горностаева: Поздно, Аркаша. Потом еще догуливали у Аметистовых. И потом еще… Я пришла - ты уже спал.

Лирин: А Черещщук был?

Горностаева: Был. Платил. Царил. Куролесил.

Лирин: А ты его спросила?

Горностаева: О чем спросила, Аркаша?

Лирин: Ну о роли, о роли! Ну ты же знаешь…

Горностаева: Будет тебе роль.

Лирин: Точно? Я буду играть генерала Пламенева?

Горностаева: Будешь играть.

Лирин: Но это точно? Точно?

Горностаева: Теперь это абсолютно точно, Аркаша.

Лирин: Но это же сразу же ж лауреатство! Это же ж немедленно же орден! Звание! Это же ж всё! Признание! Богатство! Знатность!

Горностаева: Как у Черещщука…

Лирин: Квартира на Горького… Автомобиль с шофером… Дача в Малаховке…

 

Горностаева: Как у Черещщука…

Лирин: Всё! Сразу же ж всё!

Горностаева: Да. Это всё. Это всё, Аркаша.

Лирин: Ну тогда я побёг…

Вскакивает, со скрипом открывает шкаф, переодевается за зеркальной дверцей. Горностаева разговаривает с ним, глядя в зеркало. Из-за дверцы на кровать летят халат, сорочка, другая.

Горностаева: И куда ты побёг, Аркаша?

Лирин: Как то есть куда? В театр побёг. В костюмерную. За мундиром побёг. Надо же ж как-то же ж обносить, пообносить, обмять, приобмять… Ха-ха-ха!

Горностаева: Вжиться…

Лирин: Ну да, и вжиться…

Горностаева: Беги, Аркаша, беги…

Лирин: Побёг!

Выходит гладко причесанный, модно одетый. Горностаева заботливо поправляет воротничок его сорочки.

Горностаева: Подожди, сегодня же понедельник. Там же никого нет…

Лирин: Ничего! Найду! Вызову! Из-под земли достану! Побёг!

Горностаева: А ты ведь вчера выпил, Аркаша. Я вернулась, поцеловала тебя, а ты так и не проснулся. А вокруг тебя такая стояла атмосфера… Такое амбре…

Лирин: Ну Никки! Ну понимаешь, ну зашел Квадригин, ну с бутылкой какой-то гадости, ну куда я денусь-то… Ну не сердись. Не сердись. Ну побёг! (уходит)

Горностаева: Беги, Аркаша, беги…

Горностаева берет сумочку, привычно достает из нее деньги.

Лирин (возвращаясь): А дай денюжку… А то вчера…

Горностаева: На.

Лирин: Гран мерси, комса комси, вези в такси, святых выноси (уходит, но тут же возвращается) Вот только таблеточку бы... пирамидону… пирамидончику… (роется в аптечке, глотает таблетку, запивает чаем) А то голова что-то… Головушка… Как-то не так. Как-то не то (уходит).

Горностаева: Аркаша!

Голос Лирина: Ась?

Горностаева: А зачем же ты, Аркаша, гадость-то пьешь?

Голос Аркадия: Ась? Недорасслышу...

Горностаева: Беги, Аркаша, беги…

Голос Лирина: Побёг!

Горностаева аккуратно вешает в шкаф сорочки и халат, застилает постели, начинает было убирать со стола, но, махнув рукой, берет тетрадку, в задумчивости подходит к зеркалу, перелистывает ее, читает.

Горностаева: Здравствуй, Красное море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел… Там, наверное, сейчас жара. Вода 25 градусов. Самый сезон… Коктебель… Гурзуф… Мисхор…

Берет со стула платье, подходит к зеркалу, прикладывает его к себе, долго и критически разглядывает себя.

Горностаева: Побёг…Он побёг…

Небрежно бросает платье на стул, снова перелистывает тетрадку.

Горностаева (с пафосом): Олежек! Сынок! Ступай, родимый, ступай отомсти за разоренные наши города и села, за кровь отцов, за слезы вдов и сирот, за горе матерей! Ох! Ну и жарища! Вся какая-то липкая, какая-то склизская, какая-то грязная… Надо в душ! Немедленно в душ! (Берет повешенное Аркадием полотенце, попутно ласково гладит грушу, вздыхает. Уходит, включив радио)

Радиохор: И за борт её броса-а-а-ет В набежа-а-а-авшую волну…

Женский радиоголос: Вчера на Химкинском водохранилище состоялся большой водно-спортивный праздник, посвященный Всесоюзному дню Военно-Морского флота. Тепло встретили участники праздника прибывшего на катере Народного комиссара Военно-Морского флота адмирала флота Кузнецова. Участники спартакиады ВЦСПС и моряки Военно-Морского флота показали свое мастерство в массовом заплыве на 1 километр для мужчин и на 500 метров для женщин, в соревнованиях по заплывам на разные дистанции, по прыжкам в воду с трамплина и вышки. Праздник завершился гонками на гребных, парусных и моторных судах и матчем в водное поло… А сейчас широко известный поэт Иосиф Уткин прочтет свое новое стихотворение «Моряк в Крыму».

Радиоголос Иосифа Уткина (с готовностью, с многозначительными паузами и с выражением): Моряк вступил на крымский берег – Легко и весело ему! Как рад моряк! Он ждал, он верил! И вот дождался: он в Крыму! В лицо ему пахнуло мятой, Победой воздух напоен. И жадно грудью полосатой, Глаза зажмурив, дышит он.

Долгий и уверенный звонок в прихожей.

Голос Ленки Авдеевой: Да, иду, да иду же.

Радиоголос Иосифа Уткина: А южный ветер треплет пряди Волос, похожих на волну…

Долгий и уверенный звонок в прихожей.

Голос Ленки Авдеевой: Да, иду, да иду же, уже открываю.

Радиоголос Иосифа Уткина: И – преждевременную – гладит Кудрей моряцких седину…

Голос Черещщука: Ох, мавка! Ундина! Выросла-то как! Повзрослела! Оформилась! (грохот) Ой ё же ж моё! Зацепился! Ох и ножки! Ой и формы! Всюду жизнь! Ну всюду же ж жизнь!

Радиоголос Иосифа Уткина: Как много видел он, как ведом…

Голос Ленки Авдеевой: Не лезьте, Всеволод Евдокимович. Руки! Руки! Хенде хох! (возня, звук пощечины)

Радиоголос Иосифа Уткина: Ему боёв двухлетний гул! Но свежим воздухом победы Сегодня он в Крыму вздохнул…

Голос Черещщука: Яволь, фройлен. Гитлер капут! А почему не лезьть-то? Я же ж по-отечески! Як батько! Ох, мавка! Ну шучу, шучу. А где же ж сама-то? Где сама-то?! Як сама?!

Радиоголос Иосифа Уткина: И автомат, как знамя, вскинув,

Голос Ленки Авдеевой: Да где-то здесь. В ванной, наверное. Идите ждите.

Радиоголос Иосифа Уткина: Моряк бросается вперед, -

Голос Ленки Авдеевой: Да не в ванную, дурак, в комнату. И руки, Всеволод Евдокимович! И руки!

Радиоголос Иосифа Уткина: Туда, где флотская святыня! Где бой! Где Севастополь ждет!

Входит Черещщук. Плотен. Потен. Очень уверен в себе. Подтянут. Седые виски, дорогой шевиотовый костюм, пять орденов. В руках - огромный букет, огромный сверток, огромный рулон газет. Бросает букет и сверток на стол. Выключает радио. Берет со стула платье, нюхает, целует его.

Черещщук: Богиня! Венера! Афродита! Ника! Какое амбре!

Горностаева (входит, вытирая голову полотенцем): Добрый день, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: Ника! Богиня! Венера! Афродита! Прямо из пены! Как же ж вам личит это ж ваше же ж дезабилье! Неглиже ж! Восторг! Шарман, как сейчас выражаются союзники!

Горностаева: Пожалуйста, Всеволод Евдокимович, я же просила вас не афишировать…

Черещщук: А я и не… Киприда! Так ведь никого же ж нет. Мы же ж одни… Так сказать, визави… Тет-а-тет… Антер ну…

Горностаева: Не лезьте, Всеволод Евдокимович. Руки! Руки! Хенде хох!

Черещщук: А я и не… Но мы же ж одни. Одни?

Горностаева: Не лезьте, Всеволод Евдокимович. Всё равно не лезьте!

Черещщук: Ну хорошо, хорошо. Пошутил. Неудачно пошутил. Признаю! Фемида! Семирамида! Немезида! Я - семижды лауреат! Я написал, создал, сотворил «Смерть армады» - раз, «Гибель эскорта» - два, «Пессимистическую комедию» - три, «Лилию Сокол» - четыре, наконец, «Кавдивизию», еще так недавно так незаслуженно заслуженно и так высоко оцененную самим товарищем Сталиным… Нет, вру. Наконец - это я «Младоармейцев». Это уже шесть. А сегодня на рассвете я поставил последнюю жирную точку после слова «занавес» в героической, патетической и патриотической эпопее «Пылающая дуга»! Это – семь! Двести двадцать шесть одних только действующих лиц! А! Каково! Танки! Артиллерия! Авиация! Просто какое-то нашествие! У меня там в седьмом действии прямо на сцену десантируется воздушный десант! А! А в эпизодах! От ефрейтора до маршала включительно и выше! Ну вы же ж понимаете! Вы-то же ж понимаете! Я, честно говоря, в них запутался. В истории мировой драматургии нет, не было и не могло быть подобных предцендентов!

Горностаева: Прецедентов, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: Ну да, ну прецедентов. Ну нет! Их нет! Просто нет! Не найти! Куда там им! Эсхилам! Шекспирам! Лопям да Вегам! Шоу-Бернардам! Но тем не менее, я и не, уважаемая и заслуженная Вероника Леонидовна, я же ж ведь и не…

Горностаева: Ну и ладушки, полный вы наш георгиевский кавалер. Садитесь завтракать.

Черещщук: А откудова вы знаете? Ну это… ну про кавалера?

Горностаева: Из газет. Из тех ещё газет. Вы тогда попали в один список с одним человеком… С очень близким мне тогда человеком.

Черещщук: Ну какой там полный! Так, один несчастный Георгий четвертой степени. Хотя сейчас об этом уже можно говорить. Даже можно и носить.

Горностаева: Полный – это я о комплекции. Это шутка. Не очень удачная шутка. Но это же все же за храбрость. И за немцев.

Черещщук: Да, Георгий четвертой степени у меня за храбрость. А эти первостепенные – скорее за трусость. Ну, вы понимаете. Уж вы-то же ж понимаете.

Горностаева: Понимаю…

Черещщук (неожиданно): Мой Штыков мертв. Мой генерал Штыков мертв.

Горностаева: Как мертв? Да вы что? Да вы с ума сошли! А что же тогда будет играть Смарагдов?

Черещщук: Нет, вы меня недопоняли, Андромаха! Кариатида! Альтернатива! В литературно-художественном, сценическом и даже в идейно-политическом смысле он себе жив-здоров. А мертв он только метафорически. Мертв от любви! Мертв в самом что ни на есть позитивном смысле. В жизне-, так сказать, -утверждающем. В смысле – после вчерашнего…

Горностаева: Ну я же просила, я же просила не афишировать…

Черещщук: А я и не… Но мы же ж одни. Одни?

Горностаева: Садитесь завтракать, Всеволод Евдокимович, садитесь завтракать.

Черещщук: Завтракать? А что тут у вас? Осетрина. Кулебяка. И все – вчерашнее. Я? Завтракать? Я? Сейчас? Да ну ни за что ж! Ни за что же ж!

Горностаева: Что это вдруг? На вас непохоже.

Черещщук: Завтракать сейчас преступно, Лаура! Беатриче! Беатрикс! Завтракать – завтра! А сегодня у нас совершенно другие грандиозные планы!

Горностаева: Ну и что же это за планы?

Черещщук: Ну, во-первых, это обзор прессы. «Правда»! «Известия»! «Красная звезда»! «Огонёк»! «Комсомольская правда»! «Московская правда»! «Пионерская правда»! «Мурзилка»! И все – про нас! Когда только и успевают писать, шельмецы!

Горностаева: Вы тут пока обозревайте, Всеволод Евдокимович, а я приоденусь. А то вы как-то уж больно зыркаете (скрывается за дверцей шкафа).

Черещщук: Да-да! И приоденьтесь. И это тоже входит в наши далеко идущие планы (пытается заглянуть за дверцу).

Горностаева (выглядывая из-за зеркала): И только попробуйте, Всеволод Евдокимович. Вот только посмейте. Одно только поползновение – и…

Черещщук: Ну что же ж вы такое говорите, Вероника же ж вы моя вы Леонидовна! Мы же ж с вами все же ж таки все-таки интеллигентные люди (хохочет утробно и по-жеребячьи).

Горностаева: Вот только посмейте.

Черещщук: Нет-нет. Шучу, шучу… Вот.Вот.Вот тут.У меня тут отчеркнуто.Классик советской драматургии… орденоносец… лауреат… обогатил… воплотил… высветил… воссоздал… отобразил… осветил… изваял глубокий и выпуклый коллективный образ…

Горностаева: Как это так, Всеволод Евдокимович, одновременно и глубокий, и выпуклый?

Черещщук: А так и есть. Так оно же ж и есть. Вот так вот и создал. Одновременно. А вот и об вас! Рашель! Сара Бернар!Ермолова! Книппер-ё-же-ж-вы-моё-Чехова!

Горностаева: Да не тяните вы, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: Вот. Вот. Вот тут… Заслуженная артистка республики Вэ эЛь Горностаева… Особенно пронзителен в ее исполнении монолог матери, отправляющей сына на подвиг… Мать Горностаевой… Мать в образе Горностаевой… Её мать здесь разрастается тут до образа Родины-матери… (бабьим голосом) Олежек! Сынок!

Горностаева: Что, так прямо и напечатано – ее мать? Не может быть! Не может этого быть.

Черещщук: Так прямо и… Вашу мать… Ваша мать… Черным, то есть, по белому… Вот посмотрите… (делает попытку заглянуть за зеркало)

Горностаева: Черещщук! Стоять! Ни с места! Хенде хох! А об Аркаше написали? Хотя его же убивают в самом начале первого действия…

Черещщук: А как же ж! Вот здесь вот. Вот здесь! Я же ж отчеркнул. Читайте (делает попытку заглянуть за зеркало).

Горностаева (выходит в скромном летнем костюме, читает): …также и другие исполнители… Злой вы все-таки, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: А я не злой, Персефона, я – объективный. Я отдаю ему главную роль в лучшей своей пьесе - отдаю просто на провал, на освистание…

Горностаева: Ну так уж и в лучшей…

Черещщук: Ну да… Ну да…

Горностаева: Там же не может быть никакого свиста. Кто, скажите мне, осмелится освистать Командующего фронтом? Даже сценический образ Командующего фронтом, созданный в отдельно взятом театре?

Черещщук: А я это учел, когда творил…

Горностаева: И я учла, когда просила…

Черещщук: Вы не просили! Вы! Вы! Клеопатра! Клитемнестра! Антропофагия! Вы! Вы! Цунами! Торнадо! Эльдорадо! Вы взяли меня, как Трою! Как Севастополь! Как Берлин!

Горностаева: И все-таки я только попросила… Всего лишь попросила. Ну, а что там у вас во-вторых? 

Черещщук: А во-вторых! У нас! У нас! Не у вас, а у нас! А во-вторых, мы послезавтра приглашены на приём. Я, вы и этот Смарагдов. Кремль! Бомонд! Версаль! Эскуриал! Будут (загибает пальцы) маршалы Семен Михайлович, Климент Ефремович, член Лазарь Моисеевич, граф Алёша Толстой, классик Саша Фадеев, Костя Симонов, Степа Щипачев, Илюшка Эренбург… И надо же ж ну как-то ну соответствовать… Как-то же ж приодеться…

Горностаева: Послезавтра. Хорошо. Я приоденусь. (жест в сторону висящего на стуле платья) А нельзя как-нибудь уклониться?

Черещщук: Никак! Никак! Ну никак! Это же ж Капитолий! Парфенон! Ареопаг! Сон в красном тереме!

Горностаева: Послезавтра? Хорошо. Приоденусь.

Черещщук: Нет-нет, вы недопоняли! Наяда! Дриада! Олимпиада! Приодеться в ненадеванное! Во все в новое! В королевское! С иголочки! Я тут по пути присмотрел в комиссионке одно совершенно, ну то есть абсолютно монархическое платье. Просто роброн! Одёжа же ж вю! Пенюар! Ну полный же ж ампир! Обещали попридержать на полчасика!

Горностаева: А у меня и денег-то нет, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: Электра! Ифигения в Авлиде! И не смейте даже и говорить о низком, о материальном! И не оскорбляйте вы высокого во мне! Мы его туда просто идем и берем! Нам его там дарят! Преподносят! Вручают! Просто умоляют: ну возьмите ж! Ну умоляю! Ну поблистайте! Ну воспарите! Ну ослепите ж! Лазарь ведь же ж Моисеевич! Семен ведь Михайлович! Сёма! Клим!

Горностаева: Ах, Всеволод Евдокимович, как-то вы очень уж сразу быка-то за рога…

Черещщук: Быка? Рога? А где же ж тут бык-то? Где же ж здесь рога? Эпиталама! Гименея! Батрахомиомахия! Бежим! Немедленно! Сеюсекундно!

Горностаева (как бы внутренне махнув на все рукой): Ну да ладно, от вас ведь не отвяжешься. Ну идемте что ли за вашим этим за ампиром. Только скоренько… Только без рук, Всеволод Евдокимович, только хенде хох.

Черещщук: Терпсихора! Эрато! Урания! Космогония! Аэронавтика! Летим!

Уходят, Горностаева включает радио.

Женский радиоголос: Перед отъездом на Родину, в освобожденный Минск, 2-й Белорусский государственный драматический театр показал москвичам спектакль по пьесе Виктора Вольского «Нестерка». «Нестерка» - веселая комедия. В пьесе много юмора, народных поговорок и лирических песен. В образе Нестерки обобщены лучшие черты белорусского народа: свободолюбие, живость ума, ненависть к поработителям. А сейчас широко известный поэт Степан Щипачев прочитает вам своё новое стихотворение…

Шелест бумаги. Звонок в дверь

Голос Ленки Авдеевой: Да иду же, иду, открываю…

Голос Сергея Казарина: Здравствуйте, Ленка… Лена. Выросла…

Голос Ленки Авдеевой: Ой! А я вас помню. Я вас сразу узнала. Вы – дядя Сережа.

Голос Сергея Казарина: А вы Ленка. А ты – Лена. Ну какой я тебе дядя…

Голос Ленки Авдеевой: Ой, «Красная звезда», Ой, три «Красных Знамени», Ой, да у него еще и «За Отвагу»! И еще «За Отвагу»! Ой, и гвардейский значок! Ой, одно легкое и, ой, два тяжелых… И тросточка… Да вы герой, дядя Сережа. Вы просто герой!

Радиоголос Степана Щипачева: Аахххрр… Бррр… «Псков». Ну и значит, «Псков»… Аахххрр… Бррр…

Входит Сергей Казарин. Бледен, худ. Поношенная и заштопанная, но аккуратная солдатская гимнастерка и темно-синие флотские брюки, разбитые, но начищенные ботинки, пехотная пилотка, потертая кобура, перечисленные ордена, нашивки и медали, франтовская тросточка с вычурным серебряным набалдашником. Дореволюционный флотский кортик. За плечом – тощий солдатский вещмешок. Вслед за ним – Ленка Авдеева. Мила, в халатике. Сергей Казарин выключает радио.

Казарин: Лен, ну какой я тебе дядя… какой герой… Давай я тебя лучше поцелую. Я дома, Лена. Лена, я дома?

Ленка Авдеева: Дома, дома. Целуйте. Ну что же вы не целуете?

Казарин (погладив ее по голове): Подожди, Ленка, Лена, подожди… Дай хоть огляжусь…

Ленка Авдеева: Конечно-конечно, дядя Сережа, оглядывайтесь. Ну я тогда попозже заскочу (уходит).

Казарин (вслед): Лен, а Сама-то где, в театре?

Голос Ленки Авдеевой: Сама! Помните еще! Нет, не в театре. Сегодня ж понедельник, забыли! Вышла куда-то на минуточку. Ждите! Ждите!

Казарин: А как она, Сама-то? Как сама?

Голос Ленки Авдеевой: Сама как Сама. Вы же ее знаете. Звучал булат, картечь визжала.

Казарин: То есть, ты хочешь сказать, как раньше? Как до войны?

Голос Ленки Авдеевой: Ой, не как до войны. Лучше чем как раньше, дядя Сережа. Она такая тут стала, такая…

Казарин: Какая? Ну какая?

Ленка Авдеева: Ой, такая. Ну на грани. Ну сами увидите.

Казарин (бродит по комнате): Понедельник. У них понедельник выходной. Забыл. (подходит к груше) Груша… Грушенька… Аграфена… (наносит хук слева) Ой! Больно… Карта вот... Феодосия вот… Флажок… (срывает флажок) Мамина тетрадка… Мамин бортжурнал… Абажур… Шкаф… Глубокоуважаемый шкаф… Как будто ничего у них тут и не было… Устал я… Дома… Я дома…

Казарин уходит в щель за шкафом, садится на кровать, закрывает лицо руками. От толчка коленями дверца шкафа со скрипом открывается. Пауза. Входит Лирин в щегольском генеральском мундире. На груди – колодка орденских планок, звезда Героя Советского Союза, перетянут скрипящими и блестящими ремнями, планшет, кобура. Вид опереточно-воинственный. Он подходит к зеркалу, медленно достает из кармана пачку «Казбека», эффектно закуривает, небрежно отдает честь, садится на стул перед зеркалом, достает из планшета карту, раскладывает ее на колене, склоняется над ней, косясь на свое отражение. Усиленно дымит папиросой. Словом, вживается в образ.

Лирин (глядя на пачку «Казбека», задумчиво): А может быть, трубка? Но тогда уж и «Герцоговина-флор»? Так тогда уж и усы? Нет, рано… рано… еще не так поймут.

Вдруг гасит папиросу, вскакивает, вытягивается перед зеркалом, щелкает каблуками, отдает честь.

Лирин: Товарищи офицеры! Так точно, товарищ Верховный Главнокомандующий! Или нет. Проще. Надо проще. Интимнее. Так точно, товарищ Верховный! Есть! Есть уничтожить фашистскую гадину в ее берлоге! Разрешите идти? Разрешите идти выполнять? (делает четкий поворот налево) Во!

Казарин (выходит из-за шкафа, опираясь на тросточку, вытягивается по стойке смирно): Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант! (рапортует) Гвардии капитан-лейтенант…

Лирин: Вольно. Вольно. Здравия желаю, товарищ капитан! Откуда прибыл?

Казарин: Из Севастополя, товарищ генерал-лейтенант. Шестая отдельная гвардейская…

Лирин: Ну здравствуй, альбатрос (рукопожатие). Садись. Кури.

Казарин автоматически садится, Лирин неспешно, по-сталински

и по-полководчески, идет вдоль стола. Не спеша закуривает.

Лирин: Ну как там у вас? Побеждаете? Творите легенду?

Казарин: Воюем, товарищ генерал.

Лирин: А… Ну-ну… Ну-ну… Каков дух от личного состава? Ну этот, боевой дух?

В прихожей громко хлопает входная дверь. Грохот падающих предметов. Казарин молча медленно встает, потом садится. Лирин застывает в некотором смущении.

Голос Черещщука: Ё же ж ё… Опять зацепился! Фак! Шит! Мёрд! Эй, мавка! Ундина! Ленка! Там у нас в комнате на столе сверток! Живо его на кухню! Все нарезать-откупорить-настрогать и опять живо же ж на стол! Гуляем!

Голос Ленки Авдеевой: Так вы уже знаете! Знаете!

Голос Черещщука: Живо! Я сказал - живо!

Голос Ленки Авдеевой: Я пулей!

Голос Черещщука: Нет! Стой! Стоять! Гляди! Глядеть! Смотри! Это же ж Джиоконда! Это же ж королева Марго! Жанна же ж д`Арк! А? Ну а?

Голос Ленки Авдеевой: Сногсшибающе, Вероничка вы моя Леонидовна…

Голос Черещщука: Ну, посмотрела? Насытилась? Обмерла! Изныла от зависти? Теперь бегом! Пулей!

В комнату пулей влетает Ленка Авдеева, мечется, хватает сверток, пулей же вылетает. Следом не спеша, вальяжно входит Черещщук.

Черещщук: Суламифь! Археоптерикс! Жозефина Бонапарт! Она же ж и Жозефина ж Богарне! О-о-о!!! Здравия желаю, генерал Лирин! Здравия вам желаю!

Лирин (лихо козырнув): Генерал Пламенев, если позволите!

Черещщук: Да, видно уж придется позволить. Что же ж с тобой же ж делать прикажешь? Ну орел! Орел! Кречет! (заметив Сергея Казарина) Гляди-ка! У него уже ж и ординарец! (Сергею Казарину) Вы, товарищ, к нам по какому вопросу?... По какому такому неотложному делу?… Ну дела! Ну ё- же ж ну -моё! Сережа! Сережка! Серёнька! Серый! Сергун! Сергач! Живой! Вернулся! Чертяка! Вот обрадуется-то! С ума ведь тут ведь сходила! А ну поворотись-ка, сынку! Экой ты смешной какой! (хлопает его по плечам, по спине, тот морщится от боли).

Казарин: Здравия желаю, товарищ Всеволод Евдокимович! Вот, вернулся. Вот…

Черещщук (оглядывая его): Ну, братишка, у тебя и трость! Лувр! Прадо! Метрополитен, идите вы, музеум! Просто антиквариат! Просто раритет! Прямо как денди лондонский одет… Трофей?

Казарин: Это из дворца… Из нашего Воронцовского дворца в Алупке… Это мне товарищи перед выпиской… торжественно преподнесли…

Черещщук: Ну я же ж и вижу – из дворца… Я же ж и говорю… Постой! Постой! А почему в таком виде? Что это еще мне тут за венецианский маскарад? Что это еще мне тут за лаццароне! Что это еще мне здесь за Элизиум ё-моё полнощный!

Казарин: Да я, вообще-то, из госпиталя, Всеволод Евдокимович. Из армейского госпиталя. Вот и ношу что дали. В чем выписали…

Лирин (растерянно): Так вы – Сергей?

Казарин (рапортуя): Разрешите представиться, товарищ генерал-лейте…

Черещщук: Что за вопрос! Ноу проблем! Миль пардон… Антер ну! Алеа джакта эст! Сейчас же ж едем к этому… к подполковнику Фишману! К Исаак к Абрамычу… Это у нас такой личный портной самого Рокоссовского! Чародей! Кудесник! Вдохновенный кудесник! И вечером ты уже в полной в парадной форме! И ужин! И в «Метрополе»! Жюльен, понимаешь, под соусом «пикант»!

Горностаева (входит. На ней роскошное, тяжелое, глубоко декольтированное вечернее платье, в руке сверток): Вы, Леночка, трепангов-то этих сначала замочите. Хоть на пять минут. У меня так мама всегда делала… О Господи! Ой, нет! Сережа! (сверток падает на пол) Живой! Целый? (обнимает и ощупывает его). Целый… (отстраняясь от него) А я уж тебя грешным делом похоронила… Ты в отпуск? Ты надолго?

Казарин: Нет, я живой. Я не в отпуск. Я насовсем.

Горностаева: О Господи! Насовсем. Счастье-то какое.

Черещщук: Эсмеральда! Медея! Джульетта! Рада! Счастлива! Самоуспокоенна! Ну вы тут давайте того-этого, челомкайтесь, а мы тут с генералитетом на кухню. Изобразимтем же ж праздничный обед, Ваше превосходительство. Пройдемтесь-ка в штаб, господин генерал, покомандуемте-ка фронтом (берет под руку Лирина, уводит его).

Горностаева: Сережа, Сережа, Сережа, Сережа… Ну как же так? Три месяца – и ни строчки! Как в воду канул…

Казарин: Нет, я не в воду… Я не мог тебе написать. Не представлялось возможности. А потом писал. Четыре письма… Ты разве не получила?

Горностаева (указывая на кортик): Нет. Это – папин?

Казарин: Папин. Дедов.

Горностаева: Сохранил. Сберег.

Казарин: Сохранил. Пронес, как сказал бы Всеволод Евдокимович.

Смеются. Казарин отстегивает кортик, вешает его на гвоздь под репродукцией.

Казарин: Вот, возвращаю на место.

Горностаева: А мои письма ты получал?

Казарин: Нет. У меня был другой номер полевой почты. Вернее, вообще не было. Временно не было. Из соображений секретности.

Горностаева: Ну как же так? Ну как же это так? (наконец плачет)

Казарин (указывая на выгоревший прямоугольник на стене): А почему ты сняла портрет?

Горностаева (после паузы, но по-честному): Я отдала его орамить, Сережа… Послезавтра заберу. Но это после, после…

Казарин: А… А где она сейчас?

Горностаева: В Белоруссии…

Казарин: На 2-м Белорусском?

Горностаева: В Белоруссии…

Казарин: Пишет она тебе?

Горностаева: Давно не писала. С месяц… Но это после… после…

Казарин: Ну да, ну понятно… Наступление. Там у них сейчас не до писем…

Горностаева (с трудом сдерживая волнение): Не до писем… Не до писем… А тебе?

Входит Лирин с двумя открытыми банками консервов в руках и с бутылкой шампанского под мышкой. Казарин порывается встать смирно, Горностаева усаживает его.

Лирин: Шпроты! Шампанское! Крабы! Фантастика! (берет из буфета тарелки, начинает выкладывать на них содержимое банок)

Казарин: Последнюю почту я получил утром 29 апреля. Сразу два письма. Сразу от тебя и от нее. И тут же меня срочно вызвали в особый отдел флота и отозвали с катера в штаб армии… Меня, моряка… С моря на сушу… С флота в пехоту… Из Феодосии в Джанкой…

Горностаева: Так ты еще не… С какого катера, Сережа?

Казарин: С моего. Со «Стрижа». Ну я же тебе писал. То есть, не мог написать. Из соображений секретности.

Лирин: А почему он называется «Стриж»?

Горностаева: Почему, например, не «Эспаньола»?

Казарин: А ты помнишь, ты помнишь?

Горностаева: Конечно помню, Сережа. Конечно, помню.

Казарин: Пятнадцать человек!

Горностаева: На сундук мертвеца!

Казарин: Ий-йо!

Горностаева: Хо!

Казарин: Хо!

Горностаева: И бутылка рома!

Смеются.

Лирин: Пей, и дьявол тебя доведет до конца…

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… То есть, пожалуйста, помолчи, Аркаша…

Казарин: А вот кстати и ром. Настоящий ром. 70 градусов. Как в книжках.

Вынимает из вещмешка яркую бутылку.

Лирин: Ух ты ж! Трофейный?

Казарин: Да нет, обычный, ямайский, союзнический. Выпьемте за встречу? Это ведь ничего, что среди дня?

Горностаева: Выпьем, Сережа. С радостью выпьем. С великой радостью.

Лирин (споро откупоривая ром): Выпьем за пехоту, за родную роту!

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… То есть пей, Аркаша… То есть помолчи…

Лирин (разливая): Ну! За тех, кто в море!

Казарин: Это рано. Это третий тост.

Лирин: А первый? За победу? За Родину?

Казарин: Первый - за товарища Сталина. (пьют. Веронике Леонидовне) Я его, вообще-то про себя так и называл – «Эспаньола». Ну так, ну для себя.

Лирин: «Эспаньолой»??? Товарища Сталина??? Это что – как-то в связи с испанскими событиями?

Входит Черещщук с огромным блюдом закусок и выпивок. Расставляет все это на столе. Лирин чмокает губами, пробует.

Черещщук: Ну да, Уэска… Гвадалахара… как же ж, как же ж, бывал… Весна, если не ошибаюсь, тридцать седьмого… Хамон… Фруто дель мар…

Горностаева: Да ну тебя, Аркаша. Это катер он так называл. Свой этот катер.

Черещщук: Ну все? Ну всё? Ну садимтесь, разливаемте. Выпиваем. Закусываемте. Ундина! Ленка!

Горностаева: Леночка! Идите к нам! У нас тут радость!

Голос Ленки Авдеевой: Мне на смену, Вероника Леонидовна. У меня там тяжелые. Празднуйте. Празднуйте себе. Я к вам завтра заскочу.

Лирин: Да ну ее, шалашовку, плебейку.

Черещщук: Плейбойку… Гы-гы-гы!

Лирин: Так тогда почему же он все-таки называется «Стриж»? Не понимаю… Недопонимаю…

Казарин: Он вообще-то никак не называется. У него, вообще-то, есть просто порядковый номер - ЛТК-007.

Черещщук: А! ЛТК… Легкий торпедный катер. Это же ж у нас новое. Новейшее… Это наше современнейшее вооружение. Это что-то такое скоростное. Это даже сверхскоростное. Мне, помню, рассказывал адмирал флота Кузнецов. Мы еще, помню, тогда завтракали в Батуми. Консоме… Алиготе… Оливье… Фрикассе…

Казарин: Ну а уж в бригаде, в нашей шестой отдельной гвардейской бригаде торпедных катеров, у каждой боевой единицы есть свое имя. Неофициальное, конечно. А почему «Стриж» - не знаю. Я ведь там был уже третий. После Героя Советского Союза Буткевича и после самого Вити Сысоева. Это уже после моего «Угря». Ну, наверное, потому что он такой быстрый, стремительный, неуловимый… И потом, мы же все-таки русские люди. А стриж – русская птица. Русское слово.

Черещщук: Сережа, купаты! Зразы, Сережа! Антрекоты! Эскалопы! Осетровые в ассортименте! Лобио! Черемша! Ешь, Сережа! Ешь!

Лирин: А что вы там на нем делали? Вы на нем работали? Служили? Вы там на нем где-то зачем-то плавали?

Казарин: Я вообще-то им командовал. А плавал – да, я плавал… Туда-сюда по акватории Черного моря с целью обнаружения и немедленного уничтожения вражеских транспортов. У нас в экипаже вообще-то на счету сорок две тысячи тонн водоизмещения.

Горностаева: Ты так и не отучился от этого своего «вообще-то»…

Казарин: Так и не отучился.

Черещщук: Сережа, буженина! Бастурма! Сережа, виски! Сережа, коньяк! Аперитив!

Лирин: А что это такое значит – сорок две тысячи тонн?

Черещщук: А это, как я себе на сегодняшний день представляю, значит водоизмещение потопленных судов противника. Так сказать, пущенных на дно. Помню, рябчики… Помню, адмирал Октябрьский за ужином в Туапсе…

Горностаева: Ну Всеволод же Евдокимович!

Черещщук: Молчу, Брисеида, молчу. Виноват. Понял. Не дурак. Да вы – герой, молодой человек. Вы просто герой! Вас описывать надо, изображать на холстах, ваять из мрамора, отливать в бронзе.

Казарин: До Героев нам не хватило восьми тысяч тонн. Героев у нас там дают только за пятьдесят. Не дотянули.

Черещщук: Ну, восемь – все-же ж таки ж не сорок же ж две. Дело наживное. Один-два рейда… для такого-то моремана.

Казарин: Вы что, тоже теперь наш, тоже флотский?

Черещщук: Ну да, ну да, в каком-то роде… В определенном смысле… Представляю… Представительствую… Освещаю… Отображаю… Ах, как там у вас на флоте кормят!

Казарин: Да, вы правы. Один-два, не больше. Только теперь уже не наживешь. Комиссован вчистую. Я подавал рапорт, просил оставить на любой должности. Хоть каптерщиком. Отказали. Вчистую…

Черещщук: Да, понимаю, вижу (дотрагивается до нашивок), сочувствую. Но оно, может, уже даже ж и к лучшему. Всё же ж ведь движется к концу. К справедливому исторически закономерному и обусловленному финалу. Смерть, как говориться, фашизму в его, что называется, логове! В логовище! Вы же ж уже всё сделали для нашей великой победы…

Казарин: К лучшему? Вы считаете, что к лучшему? Вы считаете, всё? А знаете, когда на пятидесяти узлах, когда от солнца, когда на форсаже заходишь на цель, когда палуба под тобой ходит, как отбойный молоток, когда отодвигаешь вахтенного и сам встаёшь к штурвалу и петляешь, как заяц, потому что в тебя бьют всем бортом и всем главным калибром, когда даешь команде команду «к аппаратам!», а потом – «огонь!», когда уже пошли торпеды, а ты снова петляешь, как заяц, потому что они-то уже утопленники, но все еще бьют, чтобы сделать утопленниками и нас, - вот тогда вот и не бывает ничего лучшего. Это, по-моему, и есть победа. Великая победа.

Горностаева: Ой, Сереженька, ой, родной…

Лирин (разливая): Ну так и 29 апреля вас вызвали в штаб армии… Ну так и?..

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Ешь, Аркаша… И пожалуйста переоденься.

Лирин: Ну подожди, подожди ты… И потом, я же не могу вот так, здесь, при всех… И потом, свое штатское я оставил в костюмерной…

Казарин: В штабарме тогда планировали штурм их гитлеровского Севастопольского укрепрайона… С целью взлома, охвата, окружения, расчленения и полного уничтожения всей этой их группировки.

Горностаева: О Господи! И опять этот ужасный Севастополь!

Казарин: И они собрали нас всех. Со всех фронтов и флотов. И ни одного знакомого лица.

Лирин (выпивая): А кого всех-то? Не понимаю. Я тут чего-то недопонимаю…

Черещщук (выпивая и закусывая): Ну очевидно, тех, кто участвовал в славной героической обороне этого героического славного города русской славы, кто знает местность, рельеф, специфику… Я в курсе. Я в курсе. В материале. Мы еще тогда обедали с маршалом Малиновским в Керчи. Была еще такая удивительно нежная сёмга…

Казарин: Да, рельеф. Рельеф мы знали. Нас набралось семьдесят три человека. Сержантский и младший офицерский состав. Со всех фронтов, со всех флотов. Всего семьдесят три. Представляешь?

Горностаева: Нет.

Казарин: Всего семьдесят три. Со всех фронтов, со всех флотов. Представляешь?

Горностаева: Да. Теперь да.

Лирин: Ну и?.. И что там происходило в штабарме? Как там разворачивались события?

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Ешь, Аркаша…

Казарин: Да, рельеф. Тогда, в сорок втором, там было четыре сектора обороны. Генерал Новиков, генерал Моргунов. А я был в третьем. И мне так выпало. Ну так совпало… Мой сектор стал главным. Мне выпало главное направление штурма. Сапун-гора.

Лирин: Сапун-гора? Это – что-то от сопеть? Смешное название.

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь… Ешь, Аркаша…

Казарин: Да, там пришлось-таки посопеть.Нас тогда собрали в оперативном отделе штаба армии, назвали нелепым, царским каким-то словом «колонновожатые» и распределили по подразделениям. Я подал рапорт не снимать флотской формы. Мне разрешили. В виде исключения.

Горностаева: Ой, Сереженька, ой, родной…

Черещщук: Ну да, я помню, я в материале. Я тогда еще обедал с Членом Военного Совета Фронта в Евпатории. Была еще такая изумительная парная телятина… Тут, конечно, в первую очередь превалировали идеологические соображения. Какие-то волны вздымает лавиной Широкое Черное море, Последний матрос Севастополь покинул - а тут нате вам – входит первым.

Горностаева: То есть, вы должны были наступать впереди всех?

Казарин: В самом в переди. Как патфайндеры. Как у Фенимора Купера. Помнишь? А я, вообще-то, и вошел туда самым первым. На Большую Морскую. Утром 9-го мая. И прошел ее всю, от Четвертого бастиона до Приморского бульвара. Прогулялся.

Горностаева: Помню, Сережа, Патфайндер. Помню всё в порядке прочтения. Проверяй. «Следопыт».

Казарин (как эхо): «Следопыт»…

Горностаева: «Пионеры».

Казарин (как эхо): «Пионеры»…

Горностаева: «Прерия».

Казарин (как эхо): «Прерия»…

Горностаева: «Последний из могикан».

Казарин (как эхо): «Последний из могикан»…

Черещщук: Первый из могикан! Он – первый из могикан! Чингачгук! Великий Змей!

Горностаева: Ну Всеволод же ну Евдокимович!

Черещщук: Молчу, Эриния, молчу.

Горностаева: И что, Сережа, и что?

Казарин: И ничего. И утром седьмого мая я лежал в мертвой зоне, в вишневом саду у подножия, нет, у подошвы этой самой смешной Сапун-горы. И сад был в цвету. И ствол моего ППШ усыпали лепестки вишен. И очень что-то как-то не хотелось умирать. Почему-то в то утро особенно не хотелось. Вишневый сад мой. Лопахин. Помнишь?

Горностаева: Помню. А потом?

Казарин: А потом он и стал моим.

Горностаева: А потом? А потом?

Казарин: А потом я куда-то бежал, на что-то карабкался, менял диски, целился, стрелял. И так шесть дней. По двенадцатое…

Горностаева: А потом?

Казарин: А потом, уже в самом конце, к вечеру, на Херсонесе, на мысе Херсонес, когда мы уже прижали их к самому морю, к самому синему морю, я расстрелял весь свой боезапас. И тут из-за такой какой-то скалки вышел какой-то такой веснущатый сопляк, такой типичный ганс. Приплыла к нему рыбка, спросила… И сказал, что сдается. Хенде, говорит, хох. Гитлер, говорит, капут. И я поверил. Поверил, потому что уже устал убивать их. А он тут возьми и выстрели. Длинной очередью. От живота. И он, поверь ведь, не со зла. Он со страху.

Горностаева: А потом, Сережа, а потом?

Казарин: А потом он меня тяжело ранил. Практически смертельно. А я его убил.

Горностаева: То есть как это, Сережа, - убил?

Казарин: Да так. Просто. Ножом. В горло. Ну как еще убивают…

Горностаева: А потом, Сережа, а потом?

Казарин: А потом - суп с котом. Потом я два месяца лежал в госпитале, в центре Ялты, с видом на море, а потом одиннадцать дней ехал на поезде, а потом приехал сюда. В Москву. А потом выпил пива в Столешниковом. А потом сходил в баню в Банном тупике. А потом пришел сюда. Домой.

Горностаева: А ты еще пишешь стихи?

Казарин: Нет.

Горностаева: Совсем не пишешь?

Казарин: Совсем нет.

Горностаева: Давно?

Казарин: Давно. С двенадцатого мая тысяча девятьсот сорок четвертого года. С того самого, с веснущатого.

Черещщук: А помните, какие вы нам подавали надежды в ИФЛИ? Ну как же ж! «Пифагоровы штаны»! Поругивали, естественно, за формализм, но все знали наизусть! А потом вдруг – раз! Все бросил – и в Ленинград. В училище Ленкома. Чтобы там на такие фелуки Вот такой вот же ж бросить фрегат. Постойте… Как там у вас… Хватит воли, упорства и веры На четыре священных войны. Я зубрю теорему, но шквальные ветры Со страницы срывают примеры, ответы, В ночь уходят от пирсов лихие корветы, И на запад летят, покрывая полсвета, Старика Пифагора штаны…

Горностаева: Да, «Пифагоровы штаны». «Пифагоровы штаны». Только, конечно, не «покрывая», а «накрывая», Всеволод Евдокимович. «Покрывая» - все-таки как-то слишком уж животноводчески получается. У Сережи такого не могло быть…

Черещщук: Афина! Верно! Права! Паллада! Эгида!

Казарин: Помню. Верно, «накрывая». Как же.Подавал. Как любил я стихи Гумилева…

Горностаева: А сейчас?

Казарин: А сейчас нельзя писать стихов. Это запрещено.

Горностаева: Но почему? Когда? Как? Кем?

Казарин: Командованием.Так ведь, товарищ генерал-лейтенант?

Лирин: А я, собственно, никакой и не генерал и не лейтенант... То есть я - ненастоящий генерал.

Черещщук: Он - бутафорский. Игрушечный. Кукольный.

Казарин: А кто же вы? В каком же вы тогда звании?

Лирин: Актер. Просто актер. Без звания. Пока.

Казарин: Так вы что, даже и не военнослужащий?

Лирин: Нет, у меня тахикардия, аритмия, плоскостопие… Бронь. Броня…

Казарин: Тогда на каком таком основании вы поставили меня по стойке смирно?

Лирин: Напротив, я сказал вам «вольно».

Горностаева (с ужасом): Аркаша!

Казарин (привстает): А вы и на «вольно» не имели никакого права… Я встал смирно перед погонами установленного образца.

Горностаева: Сережа, прекрати сейчас же! Только без рук! Сережа! Аркаша! Ешь! Пей! Брэк, Сережа! Аркаша! Уйди! Уйди от греха! (задвигает Аркадия в щель за шкафом) Сережа, ты – шутишь?

Казарин: А сейчас нельзя писать стихов, нельзя сочинять музыку, играть на театре, писать маслом. Ничего этого сейчас нельзя.

Горностаева: Но почему? Сереженька, что ты такое говоришь? А что же можно?

Казарин: Ничего. То есть все. Сейчас можно убивать. Сейчас нужно их убивать. Всех до единого. Убивать. Ножом. В горло. И умирать.

Горностаева: Ну нет, Сережа. Ну нет. Сейчас как раз нужно жить.

Черещщук: Араукария!Криптомерия!Инфузория!Права! Как всегда права! Сейчас, Сережа, Серж, Сергей, Сереженька, все ведь только-только и начинается. Да вы оглянитесь вокруг (с бокалом подходит к окну, попутно подхватывая стоящую у шкафа тросточку), вы пойдите пройдитесь по вечерним нашим московским проспектам! Вы оглядитесь вокруг! Вы потолкуйте-ка с народом! С нашим с героическим, с многострадальным народом! Ведь с каждым же ж днем вокруг все больше и больше становится радостных одухотворенных лиц, прилично одетых фигурок! А внутренним взором художника я уже вижу дымящиеся трубы восстановленных заводов… (широкий жест)

Горностаева: Дымящие, Всеволод Евдокимович…

Черещщук (учтя): …колосящие на полях недавних сражений хлеба(еще более широкий жест)

Горностаева: Колосящиеся, Всеволод Евдокимович…

Черещщук: …первый мирный трактор, сходящийся… сходящий… (самый широкий жест. Выжидательно смотрит на Веронику Леонидовну, та одобрительно кивает).

Черещщук: …с конвейера недавно еще танкового завода! Да и в магазинах! Вы посмотрите, что у нас такое теперь творится в магазинах! Шампанское стали продавать, черти! Крепжоржет! Кальмаров! Икру! Цветы! Вот только погодите! Вот только дайте! Вот дайте только загоним! Дайте только добьем! И эх! Эх, заживем! Эх, как мы только тогда заживем! (интимно) У меня, между нами, уже даже зарождается замысел такой легкой, озорной такой, такой послевоенной комедии… И эх!

Во время тирады Всеволода Евдокимовича Черещщука сначала со скрипом открывается дверца шкафа, закрывая его от слушателей, затем медленно опускается занавес.

 

 

 

ВТОРНИК, 25 июля.

 

Позднее утро. Переменная облачность. Окно полузакрыто. С улицы слышна бравурная духовая музыка. В комнате – порядок. Аккуратно застеленная постель справа. Казарин спит за шкафом. Лирин переодевается за зеркалом. Горностаева в старых лыжных штанах и спортивной майке сидит на столе в позе «шпагат». Вокруг – вчерашние тарелки, четыре букета в вазах, до которых она дотягивается, достает из каждого по цветку и переставляет в другую вазу. К началу действия сидит неподвижно с цветком в руке, вперившись в репродуктор.

 

Мужественный мужской радиоголос: Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза Сталин.

Мужской радиоголос: …немцы в беспорядке отступили. Наши части овладели городом и узлом шоссейных дорог Соколка. Юго-восточнее города Белосток части Н-ского соединения уничтожили 600 гитлеровцев, захватили 13 тяжелых орудий, крупный склад боеприпасов и 500 тонн колючей проволоки.

Лирин (свистящим шепотом): Во, проволока-то эта пахану сейчас как раз и пригодится…

Горностаева (тоже шепотом): Тише, Аркаша, тише… Это же про Машин фронт…

Лирин (свистящим шепотом): А что тебе теперь этот Машин фронт?

Горностаева (тоже шепотом): Тише, Аркаша, ну тише…

Мужской радиоголос: На других участках фронта – без существенных изменений.А сейчас известнейший поэт Степан Щипачев прочитает…

Горностаева легко вскакивает со стола, выключает радио,

опять заскакивает на шпагат.

Лирин (свистящим шепотом, с обидой): И весь вечер, и весь буквально вечер какие-то непонятные, немотивированные какие-то наезды. Выпьем за выживших. Выпьем за павших. Выпьем за раненых. За сгинувших без вести!

Горностаева (тоже шепотом): За пропавших без вести… Тише, Аркаша, тише.

Лирин (свистящим шепотом): И «Метрополь» ему, вишь, не в «Метрополь». И буайбес не в буайбес! Ну что же ж это такое? Что он, по-твоему, имеет в виду?

Горностаева (тоже шепотом): Тише, Аркаша, тише.

Лирин (свистящим шепотом): Не, ну что-то он, по-твоему, имеет? Имеет же он что-то ж?

Горностаева: Тише, Аркаша, тише. Ничего он не имеет в виду, Аркаша. Просто он еще там. Понимаешь? Еще там.

Лирин (свистящим шепотом): А мне кажется, он меня ненавидит.

Горностаева: По-моему, Аркаша, ты преувеличиваешь. Он ненавидит только немцев. И притом всей своей душой. Без остатка.

Лирин (свистящим шепотом): То есть, ты хочешь сказать, что до меня ему нет никакого дела?

Горностаева: Никакого, Аркаша. Ну никакого. И слава, Аркаша, Богу. И я прошу тебя, Аркаша, быть с ним ну как-то ну поприветливей.

Лирин (свистящим шепотом): Поприветливей? А, ну да. А со мной? А ты меня вообще последнее время не замечаешь. Что я есть, что я нет. Вся отдалась этому своему материнству… Целиком. Без остатка.

Горностаева: Ну что ты, Аркаша, ну как же ты можешь… Он же вернулся… вернулся…

Лирин (свистящим шепотом): То есть ты хочешь сказать, что ты на его стороне?

Горностаева: Ах, пожалуйста, Аркаша, пожалуйста, больше никогда не задавай мне таких вопросов. На чьей я, по-твоему, могу быть стороне? На чьей стороне я была сегодня ночью? В чью сторону, по-твоему, я кричала? Вы же для меня как Пифагоровы штаны… Во все стороны равны… Всяко равны…

Лирин (свистящим шепотом): А, ну да… Понимаю, понимаю, его образы, его эстетика, его поэтика. Ну, все ясно. Теперь мне все ясно!

Горностаева: Аркаша, Аркаша, Аркаша, всё не правильно! Всё не так.

Лирин (выходя из-за зеркала. Одет на выход. На нем Буратинины нос и колпак, брюки подвернуты, на ногах – полосатые чулки. Свистящим шепотом): Ну, и как я гляжусь?

Горностаева: Ничего. Органично. Только сбей колпак на затылок и взбей чуб. И выше нос, Аркаша, выше нос.

Лирин (произведя перед зеркалом вышеназванные операции, свистящим шепотом): Так?

Горностаева: Так.

Лирин (свистящим шепотом): Квадригин говорит, что мне надо играть не текст, а подтекст. Что за Карабасом-Барабасом я должен прозревать фигуру доктора Геббельса и играть свою неизбывную к нему ненависть. Как коммунист к фашисту. Как интернационалист к нацисту. Как освободитель к завоевателю. Как русский к немцу. А эти все его марионетки, Пьеро там, Мальвина, Арлекин, Артемон – суть Румыния, Венгрия, Болгария, Италия. Колеблющиеся. Предатели. Сателлиты. Себя же мне следует итенти… тьфу! идентифицировать с Василием Теркиным. Квадригин говорит, что «тереть» и «буравить» - очень близкие по значению глаголы. Близкие по Далю. Глаголы действия. Активного, наступательного действия. Глаголы проникновения: продырявливания, протирания, бурения, пробуравливания – словом, прободания. Почти что синонимы. Победные, говорит он, глаголы. Так говорит Квадригин. Правда ведь, новаторская трактовка? Правда ведь, в духе времени! Правда ведь!?

Горностаева: Чушь.

Звонок во входную дверь.

Голос Ленки Авдеевой: Ну иду, иду, уже открываю.

Горностаева: Ах, Аркаша, сыграйте вы этим бедным обездоленным сиротам просто веселую довоенную сказку. Прекрасную сказку про четыре сольдо. Безо всяких этих там подтекстов.

Лирин (свистящим шепотом): Ты думаешь? Ну нет, Квадригин на это не пойдет. Ни под каким видом не пойдет! Для него этот подтекст – знаешь какой трамплин! Ну побёг, побёг.

Горностаева: Беги, Аркаша, беги.

Лирин (свистящим шепотом): Побёг.

Уходит.

Горностаева (свистящим шепотом): Аркаша, нос-то сними. И брюки, Аркаша, и брюки. Не так ведь поймут.

Лирин (свистящим шепотом): Ну да, ну да! Сжился! Сросся! Снял! Учёл! Побёг. (возвращаясь) А дай денюжку.

Горностаева (свистящим шепотом): Тише. Возьми в сумочке.

Лирин (берет деньги, оглядывается на занятую своим делом Горностаеву, берет еще, свистящим шепотом): Гран мерси. Комса комси.

Уходит. Горностаева продолжает свои упражнения.

Ленка Авдеева (заглядывает в дверь. В руках – письма, сверток и стариковская клюка): Можно, Вероника Леонидовна?

Горностаева: Заходи, Леночка, заходи. Только тише. Сережа спит. Хочешь есть? Голодная поди после смены (невероятно изогнувшись, грациозно протягивает ей тарелку. Смеются).

Ленка Авдеева: Хочу. Ой, крабы!

Горностаева: Что под руку попалось, Леночка. Ешь уж что попалось.

Ленка Авдеева (ест стоя, прямо с тарелки, не выпуская из рук свертка и клюки) : Тыщу лет не ела. Вкусно.

Горностаева: Не заветрились?

Ленка Авдеева: Не, нормально. Вот. Вам письма. Сразу четыре.

Горностаева: Это от Сережи (распечатывает одно за другим). Дорогая мамочка… Любимая мамочка… Драгоценная мамочка… Бесценная мамочка… Меня тут на днях легонько зацепило… Сережа… Сереженька… (пауза).

Ленка Авдеева: А вот это Алик, шофер Всеволода Евдокимовича завез.

Горностаева: А что это?

Ленка Авдеева: Говорит, мундир. Говорит, от какого-то Фишмана. От какого-то кудесника. И еще вот палка. Вовсе от какого-то доктора. Я так и не поняла.

Горностаева: Это не вовсе. Это от Вовси. Это от доктора Вовси.

Ленка Авдеева: Ну может быть. Я как-то нерасслышала.

Горностаева: Это же все для Сережи, для Сережи. Ну Черещщук! Ну! Палку, Леночка, прислоните к шкафу. Поближе к кровати, Леночка. А сверток… А давайте посмотрим, Леночка? Это же ничего, что без Сережи?

Ленка Авдеева: Ничего. Конечно, ничего. Давайте.

Горностаева: Ну разворачивайте, разворачивайте.

Ленка Авдеева спиной к залу разворачивает сверток, укладывает что-то на стуле. Отходит.На стуле посреди комнаты – новенький парадный флотский мундир с золотыми капитан-лейтенантскими погонами.Брюки свисают до пола. На полу – новенькие сияющие ботинки. Сверху – фуражка-нахимовка. Тут же – новые блестящие и скрипящие ремень и кобура.

Горностаева: Красота! Ну Черещщук! Ну!

Ленка Авдеева: Это просто обалдеть какая красота! А если сюда еще ордена… награды…

Горностаева: И кортик. (легко спрыгивает со стола, снимает со стены кортик, прилаживает к мундиру, легко запрыгивает на стол) А то он вчера в ресторане очень уж переживал по поводу своего внешнего вида.

Ленка Авдеева: Красота! Не, ну красота! Ну не красота!

Горностаева (легко спрыгивая со стола): А давайте пошепчемся, Леночка. Я сегодня такая счастливая. Просто клуша… (садится на пол в позу «лотос») Сижу себе, а он спит. И он спит. И всё на месте. Все на месте. Все вместе.

Ленка Авдеева: Да, только Маша… только вот Маша…

Горностаева: Про Машу молчите, Леночка. Про Машу я сама. Про Машу это я сама. Только не сегодня. Сегодня еще не могу…

Ленка Авдеева: Хорошо, Сама. Понятно, Сама. Понял-принял. Но все-таки Маша, ведь Маша…

Горностаева (жестко): Молчи!

Ленка Авдеева: Молчу. Я молчу. Могила.

Горностаева (мягко): Прости.

Ленка Авдеева: Ну что вы…

Горностаева: Ну он же в конце концов найдет себе другую. Третью… Он же не Ромео. От этого ведь не умирают. Уж я-то знаю. Я-то уж знаю.

Ленка Авдеева: Милая вы моя, золотая, бесценная, драгоценная… Найдет, конечно, найдет…

Горностаева: А что, Леночка, сошлись бы вы с Сережей? А что, он видишь теперь какой видный будет (показывает на мундир).

Ленка Авдеева: Да еще бы не видный! Да он и так… Да я… Да мы… Да еще… еще как же бы…

Горностаева: А что? Он – инвалид. Вы – медсестра. Логично.

Ленка Авдеева: Очень то есть даже логично…

Горностаева: Да и потом комната у вас. Двадцать два метра. Полное решение квартирного вопроса. Это плюс. А мама, ваша мама – это ведь вопрос месяца, не больше.

Ленка Авдеева: Зачем вы вот так вот говорите, Вероника Леонидовна?

Горностаева: А я говорю как есть, Леночка. Я – мать. Я прежде всего мать. Это прежде всего.

Ленка Авдеева: Нехорошо так, Вероника Леонидовна! Злая вы!

Горностаева: А я не злая, Леночка, я – объективная. Ну согласитесь, не можем же мы тут вот так вот втроем…

Ленка Авдеева: Ну я пойду… Я тогда пойду. Я вот еще что у вас хотела спросить. У вас ведь всё есть. Я имею в виду – из книжек.

Горностаева: Ну не всё, но многое.

Ленка Авдеева: Так вот. Нам по политучебе задали конспектировать книжку Фридриха Энгельса «История винтовки»…

Горностаева: Ишь. Ишь ты! Так сейчас же уже у всех автоматы…

Ленка Авдеева (серьезно): Неважно. Нам задали. А у вас часом нет?

Горностаева: Нет, Леночка, Энгельса у меня нет. Марксизма не держу. Хочешь, Чехова дам почитать или там Шекспира?

Ленка Авдеева (уходя): Нет, мне именно Энгельс нужен. И именно «История винтовки». И к завтрашнему же дню (уходит).

Горностаева (встает на колени перед плакатом): Матерь! Одигитрия!Ну подскажи! Как же мне их совместить? Или распределить?

Входит Лирин. Одет как малоросский хлопчик, в свитке, в папахе, в шароварах.

С чайником и печеньем.

Лирин: Нiчь яка мiсячна, зоренна, ясная, мiсяц - хоть голки сбирай… Дякую, панове, дякую…

Горностаева: Что-то ты быстро, Аркаша.

Лирин: Представляешь, спектакль отменили. Представляешь, у Барррабаса обострение геморрроя. Представляешь!

Горностаева: Какое несчастье! Бедный Аристарх Васильич.

Лирин: Тi казала, у вiвторок поцiлуешь разiв сорок… (пускается вприсядку)

Казарин в старых тренировочных штанах, в застиранной футболке, заспанный, идет в туалет. Пауза. Звук смываемой воды. Казарин возвращается.

Движения его затруднены. Он ещё не совсем и проснулся.

Лирин: Выйдь на хвiлыночку в гай… (хороводит)

Казарин: Доброе утро, Аркадий. Извините, Аркадий… Я пройду, Аркадий.

Лирин: А у вас, Сергей, отличные часы. Ну просто генеральские. Они что у вас золотые? Трофейные?

Казарин: Золотые. Это Ролекс. Уотерпруф. На 36-ти рубиновых камнях. Это такая старинная швейцарская фирма.

Лирин: У!.. Уотерпруф… А не одолжите мне их на вечерок, на премьеру? Там у Всеволода у Евдокимовича, ну то есть у моего генерала Пламенева, во втором действии есть такая реплика: «Атака в ноль три ноль три. Товарищи офицеры! Сверимте-ка часы!» И тут бы, и тут бы я бы… (смотрит на воображаемые часы).

Казарин: Нет, Аркадий, простите, к сожалению, не могу.

Лирин: А почему? Мне же только на вечерок. Не насовсем же.

Казарин: Понимаете, Аркадий, вообще-то, меня ими в декабре сорок первого, под Новый, под сорок второй год, наградил генерал Петров, Иван Ефимович, и сказал: «Носи, Казарин, до Победы». Вот я и ношу.

Лирин: Ну я же не насовсем же.

Казарин: Ну он же сказал «до Победы». Нет, Аркадий, простите, к сожалению, никак не могу.

Лирин: Непонятно… Это непонятно… Тогда, может быть, хоть кортик? Не знаете, Сергей, носят их сухопутные генералы? (порывается взять кортик)

Казарин: Не трогать! Этого не трогать!

Горностаева: Аркаша! Назад! Уйди!

Лирин: И это нельзя… Святыня! Непонятно… Это непонятно… Ой, Днiпро, Днiпро, тi шiрок-могуч… (берет печенье, жуя, уходит)

Горностаева: А вот посмотри сюда, Сережа.

Казарин: О! Мундир! Это что, Всеволод Евдокимович?

Горностаева: Всеволод Евдокимович.

Казарин: Отлично. Спасибо. Только надо его как-то…

Горностаева: Обжить…

Казарин: Ну да, и обжить. Обносить. Прогулять.

Казарин приносит старую гимнастерку, отвинчивает награды, садится за стол, достает из вещмешка десантный нож, бережно берет китель, начинает привинчивать к нему ордена. Горностаева присаживается рядом.

Горностаева: Ты куда-то собираешься, Сережа?

Казарин: Ну конечно. Мне же надо встать на учет в военкомате, в жилтовариществе, в райкоме партии.

Горностаева: В райкоме партии? Ты что, вступил в партию? В партию большевиков?

Казарин: Вступил.

Горностаева: И давно?

Казарин: Давно. В конце июня сорок второго года. (с некоторым вызовом) Ношу партбилет. Плачу партвзносы. Выступаю на партсобраниях.

Горностаева: Но ты же всегда считал…

Казарин: Но ты же играешь всех этих комиссарш, ударниц, стахановок, наркомш…

Горностаева: Сейчас уже реже, Сережа. Сейчас я уже в основном их матерей. Сейчас как-то лучше стало. Легче. Но это другое. Это другое, Сережа, это совсем другое… Мы ведь актеры. Мы ведь глупые, мы ведь только повторяем чужие слова. Мы – глина. Мы – всего лишь инструменты в руках режиссера. Скрипки, флейты, литавры… (с еле уловимой иронией) Так говорит Квадригин.

Казарин: Понимаешь, мама, тогда и там это уже была совсем другая партия. Это тогда было как монашеский постриг. Как Пересвет. Как Ослябя. Как тамплиеры, мама. Это было как посвящение в рыцарский орден.

Горностаева: Ты всегда мне писал: «Всё нормально, мама, всё нормально. Всё в пределах допустимого»… А об этом не написал. А это ненормально. Они ведь убили твоего отца…

Казарин: А это нормально, мама. Это в пределах нормы… Так говорит Тютюнник.

Горностаева: А ты стал другим, Сережа (встает, ходит по комнате, включает радио).

Казарин: Да ведь и немудрено.

Мужской радиоголос: С сегодняшнего дня в кинотеатрах «Метрополь», «Первый», «Колизей», «Планетарий» и «Художественный» будет демонстрироваться новый документальный фильм «Битва за Севастополь».

Казарин: Это интересно. Это надо будет сходить посмотреть. Ленку что ли сводить.

Мужской радиоголос: А сейчас широко известный поэт Александр Безыменский прочитает свои новые…

Горностаева (выключив радио): Давай помогу, Сережа.

Казарин: Спасибо, мама, я сам. Ты же ведь не знаешь, в каком надо порядке, с какой что стороны…

Горностаева: Давай хоть нашивки-то пришью. Ты только покажи где.

Казарин: Спасибо, мама, я сам. Я умею (вынимает из вещмешка нитки с иголкой).

Горностаева: Но Сережа, но я же тебе не вру! Ну баба я! Ну самка! Ну б...! Ну сплю! Ну кричу! Ну молодой он! Ну красивый! Ну такой он! Ну люблю я его! Ну и что? Я же тебе по-честному? По-честному?

Казарин: Мама, а папа?

Горностаева: Сережа, а Николай Степанович?

Казарин: Ну да, ну да… У вас ведь все как-то не по-людски… Декаденты вы все-таки, мама…

Горностаева: А декаденты, Сережа, это сейчас не так уж и плохо… И святой Георгий тронул дважды Пулею не тронутую грудь…

Казарин: Мама… Мамочка… Ну на, действительно, пришей. Вот эту здесь, а вот эти вот на пол-пальца выше (показывает).

Горностаева: Спасибо, Сережа.

Казарин: Спасибо, мама.

Горностаева берет китель, пришивает нашивки.

Лирин (входит в древнеаттической тоге, в лавровом венке, с кифарой в руках. Берет клюку Казарина. Он якобы по-гомеровски слеп): Скольких бодрых жизнь поблекла! Скольких низких рок щадит!.. Нет великого Патрокла; Жив презрительный Терсит.

Горностаева: Поблёкла, Аркаша. Не «поблекла», а «поблёкла». Иначе же не рифмуется. Ну а это ещё что, Аркаша, ну что это ещё?

Лирин: А это Шиллер. Это «Торжество победителей». В переводе Жуковского Вэ. А.

Горностаева: Ну это-то я и сама поняла. А что это, вот всё это вот значит? Что это у тебя на голове?

Лирин: Это значит репетиция. А на голове у меня лавры.

Горностаева: И где ты их взял? Где увенчался?

Лирин: На кухне. В полке. В баночке.

Горностаева (с ужасом): У Калерии Люциановны! Немедленно положи на место. Немедленно!

Лирин: Сейчас. Сейчас. Ну подожди!

Горностаева: Немедленно положи.

Лирин: Да подожди ты. Лучших бой похитил ярый! Вечно памятен нам будь Ты (показывает на Сергея Казарина), мой брат…

Казарин (тихо): Не брат я тебе.

Лирин: …ты под удары Подставлявший твердо грудь… Квадригин говорит, что аналогии нашим подвигам…

Горностаева: Вашим то есть с Квадригиным подвигам?

Лирин: Ну нет. Ну подвигам нашего героического племени. Народа. Нации. Так вот, аналогии эти, корни эти надо искать в древности. В седой древности. И хватит, говорит Квадригин, перепевать нашу довольно-таки юную и несовершенную мифологию. Ильей там Муромцев, Добрынь там Никитичей, Никит там Кожемяк. Васек Буслаевых. Надо идти дальше, к Агамемнонам, к Ахиллам, к Одиссеям. Глубже. Мы же ж в душе, в глубинах души – эллины. Атриды! Пелиды! Лаэртиды! Это к нам перелилось, как бы сообщилось… Через Палеологов и Мономахов, через Константина и Мефодия, через Иоанна Златоуста. Через святого и блаженного Августина. Через святого же равноапостольного Петра. Через Гомера, наконец. Так говорит Квадригин.

Горностаева: Чушь!

Лирин: Но так говорит Квадригин. Правда ведь, новаторская трактовка? Правда ведь, в духе времени! Правда ведь!?

Горностаева: Ну! Ну и? Ну а Шиллер-то кто? Немец же.

Лирин: Шиллер? Шилов. Прусс. Рус. Рос. Шило! Шить! Русский же ж глагол прободания, продырявливания. Победительный же ж глагол. Так говорит Квадригин.

Горностаева: О Господи!

Лирин: Ну нет, ну ты вдумайся. Ты пораскинь. Ведь наш этот массовый героизм, он ведь сродни эллинскому, древнегреческому ведь сродни. Недаром ведь первославяне звали себя антами. Ант. Антик. Античность. Так говорит Квадригин.

Горностаева: Чушь!

Лирин: Ну ладно, если там что, если там обед, например, так мы с Квадригиным репетируем на кухне (уходит).

Казарин: Мама, это же клоун. Ковёрный.

Горностаева: Ну что же уж теперь поделаешь, Сережа.

(Пауза)

Казарин: А знаешь, мама, что я сделал, после того, как получил партбилет в политотделе флота? После церемонии вручения?

Горностаева: Нет, Сережа. Ну откуда же я знаю. Ну выпил с политруком? Или поставил команде четыре ведра водки. Как Жилин у Толстого.

Казарин: Да-да… Помню. Вообще-то помню. «Служил на Кавказе один барин». Но нет. Я – нет. То есть, поставил, конечно. И выпил, конечно. Но не сразу. Сразу – нет. Я, мама, спустился на Большую Морскую по Синопской лестнице, прошелся по Приморскому бульвару. Прогулялся. А потом на Телефонной пристани нанял ялик.

Горностаева: Ну и нанял, и что? То есть, ты загусарил.

Казарин: А там на этих на яликах гребут такие перевозчики. Такие старцы. Одноногие, однорукие, одноглазые – словом, инвалиды. Они, должно быть, возили еще Ушакова, Лазарева, Нахимова, Тотлебена, графа Толстого, дедушку премьер-министра Великобритании Уинстона Черчилля, зуавов, сардинцев, турок, потом малоросских купчиков, потом имперских вильгельмовских немцев, потом врангелевцев, буденновцев, потом наших военморов… Такие вот они хароны. И они за гривенник всех перевозят на другой берег, на Северную сторону, где Стотысячное кладбище.

Горностаева: А почему оно так называется, Сережа?

Казарин: А потому, что там лежит сто тысяч русских людей, погибших в первую оборону. А теперь еще столько же и наших.

Горностаева: А… Значит, уже двухсоттысячное…

Казарин: Значит так. И там, на этом кладбище, есть маленькая такая часовня в форме Пасхи, ну то есть такой пирамидальной формы.

Горностаева: Ну надо же. Какое же ж очень смелое архитектурное решение. Это ведь как бы Воскрешение… Для воинства… Как бы чуть ли не Валгалла…

Казарин: Как бы да. И там, в этой часовне, служил единственный в Севастополе попик, отец Авенир. Тоже какой-то такой кособокий, косоротый, кривопузый. Убогий какой-то. Но служил регулярно, и под бомбежкой, и под артобстрелом.

Горностаева: И что, Сережа? И что? И к чему ты это?

Казарин: А к тому, что он меня окрестил. В тот же самый день.

Горностаева: То есть, и рыбку съесть…

Казарин: То есть да. То есть, примерно так. Так говорит Тютюнник.

Горностаева: Но ты же крещеный, Сережа! Ты же знал. Это ведь грех. Второй-то раз.

Казарин: Я знаю, мама. Я знал. Но в тот день я крестился сознательно. Можно сказать, политически крестился. Можно сказать, этнически. В тот день я почувствовал себя русским человеком.

Горностаева: А помнишь, Серёжа, как в 37-м ты убежал из дома, из 9 класса, с географии, освобождать испанцев в Барселоне?

Казарин: Помню.

Горностаева: Ох, Сережа, ох интернационалист ты мой! Какая у тебя все-таки еще каша в голове…

Казарин: А мне кажется, что каша – как раз у тебя.

Горностаева: Ну нет. У меня-то как раз всё в струнку. Все строго. Всё как на шампуре. Как шашлык. Но давай не будем, Сережа. Давай не будем.

Казарин: Давай, мамочка.

Горностаева: Ну и ладушки. Ну и на, бери, готово.

Казарин: Спасибо, мамочка. Пойду примерю.

Горностаева: Конечно, Сережа, конечно.

Казарин уходит за шкаф.

Горностаева (глядя в зеркало): А ты, знаешь, Сережа, а ты не сердись на меня. Не держи сердца.

Казарин: А я и не, мамочка. Я напротив - такой счастливый. Я знаешь, только чего хочу…

Горностаева (глядя в зеркало): Чего, Сереженька?

Казарин: Я хочу, мама, сходить в твой театр, хочу посидеть в первом ряду, хочу позабрасывать тебя цветами. Хочу возвращаться с тобой вечером по бульвару. Помнишь, как в мае сорок первого? Помнишь, как ты тогда хохотала? Как хулиганила? Как дарила розы старушкам на скамейках?

Горностаева (глядя в зеркало): Помню, Сереженька, помню. В мае. Когда ты приехал из Петербурга.

Казарин: Из Ленинграда, мама. Ну да, в отпуск.

Горностаева: Это после премьеры «Лилии Сокол».

Казарин: Да…

Горностаева: Да…

Казарин: И чтобы с Машей. Чтобы всё, как тогда. Я. Маша. Ты.

Горностаева (глядя в зеркало): Маши нет, Сережа. Маши нет.

Казарин: Да я понимаю.

Выходит из-за шкафа в щегольском, ладно сидящем мундире.

Горностаева: Ну и ну! Ну и ну!

Казарин: Ну, и как я смотрюсь?

Горностаева: Ну и ну! Просто ну и ну! Ну Черещщук! Ну Фишман!

Казарин: Командир ЛТК-007 Шестой Гвардейской орденоносной имени адмирала Ушакова торпедной бригады просит добро на выход из базы.

Горностаева: Добро даю. Даю добро. Добро дадено. В общем, катись (Смеются).

Казарин: Есть катиться, мамочка!

Горностаева: Да иди ты!

Казарин: Пошёл (уходит).

Горностаева: Подожди, Сережа, вернись.

Казарин возвращается.

Казарин: Что, мамочка?

Горностаева: Вот на, возьми выписку из домовой книги. Для ЖЭКа.

Казарин: Ага (уходит).

Горностаева: Один побёг… Другой пошёл… (встает на колени перед плакатом «Родина-мать зовет», крестится) Пресвятая Богородица, Заступница! Ну ты же видишь. Ты же всё видишь! Вразуми меня, грешную…

Долгий и уверенный звонок в прихожей.

Голос Ленки Авдеевой: Да, иду, да иду же. Открываю!

Грохот в прихожей.

Голос Черещщука: Ё же ж моё! Опять! Снова! Да что же ж тут у вас понаставлено!

Голос Ленки Авдеевой: Здравствуйте, Всеволод Евдокимович. Проходите.

Голос Черещщука: Мавка! Ундина! Дай-ка, ну дай-ка сорву хоть один поцелуй с лепестков твоих губ!

Голос Ленки Авдеевой: Я те сорву! Я вот щас как вдарю, Всеволод Евдокимович. Проходите. Проходите.

Голос Черещщука: А як Сама?

Голос Ленки Авдеевой: Одна. Одна. Проходите.

Голос Черещщука: Ой, як же ж мне свезло! Як свезло!

Голос Ленки Авдеевой: Хенде хох, гражданин Черещщук. Проходите.

Деликатный стук в дверь.

Горностаева: Войдите.

Горностаева встает с колен. Входит Черещщук. На нем белоснежный флотский китель без погон, белые брюки, белые парусиновые туфли. Пять орденов. На голове - белый флотский французский берет с красным помпоном.

Черещщук (вкрадчиво): Можно? Можно к вам, бесценнейшая и драгоценнейшая Вероника Леонидовна? В ваш, так сказать, вигвам? В типи? В иглу? Эвтерпа… Аонида… Навсикая…

Горностаева: Да заходите же, да заходите же, Всеволод Евдокимович, раз уж вошли.

Черещщук (вкрадчиво): Я уж же ж к вам по-свойски, по-чумацки, за солью. Сiль, розумiiте? Iхав туто мiмо, таi же ж вспомнил – дома же ж - ну хоть шаром покати.

Горностаева: Всеволод Евдокимович, вы когда начинаете так малороссить…

Черещщук (вкрадчиво): Що?

Горностаева: Ну так хохлить…

Черещщук (вкрадчиво): Ась?

Горностаева: Тактогда никогда не бывает ничего хорошего.

Черещщук: А я и не по-хорошему. Я – по делу.

Горностаева: Ну и что у вас за дело, Всеволод Евдокимович?

Черещщук: А квартирный вопрос. Проблемi будiвнiтства. Будiвельнчества…

Горностаева: Да ну!

Черещщук: Ну да.

Горностаева: Слушаю вас, такого нарядного.

Черещщук(любуясь в зеркало): Это есть. Это да… Ну так вот и…

Горностаева: Ну только не тяните, Всеволод Евдокимович. Только не жуйте. У меня отбирают комнату? И это как-то связано с возвращением Сережи?

Черещщук: Нi, нi, досточтимая и достопочтимая Вероника Леонидовна! Нi боже ж мiй. Расширяють. Облучшають. Орденоносять. Орденообносять. У мене…

Горностаева: Ох, Всеволод Евдокимович, говорите, пожалуйста, по-человечески. Не паясничайте.

Черещщук: Ну добре. Хорошо. У меня родился план.

Горностаева: Да ну!

Черещщук: Ну да. Умопомрачительный план, разрешающий все наши проблемы…

Горностаева: Да ну!

Черещщук: Ну да. Вы помните ту квартиру? Ну ту самую? Ну еще парадиз? Тирамису… Учан-су… Путассу… Ну где мы ещё того-этого… Где вы впервые уступили моим многолетним домогательствам?

Горностаева: Увы, помню.

Черещщук: Ну так вот же ж. Ну так и ж…

Горностаева: Ну так и что ж, Всеволод Евдокимович? Ну не мямлите же.

Черещщук: Так вот, об этом тереме нашем высоком не знает ни одна душа. Даже моя Маргарита Иосифовна не знает. Как поется в песне, нет хода никому.

Горностаева: Ну и что, Всеволод Евдокимович? Не понимаю. Ну терем тот высокий. Ну и…

Черещщук: А вот мы же ж возьмем да и отселим туда вашего Сережку. Сереньку. Пропишем. Всё путем.

Горностаева: Да вы что, Всеволод Евдокимович! С глузду что ли зъiхалы? Он же здесь родился. Это же его дом.

Черещщук: Ну полно, полно, не журись, королевишна, крулевна. Ну тогда этого, Пламенева.

Горностаева: Аркашу? Да как вы этого не понимаете, Всеволод Евдокимович? Они же для меня как Пифагоровы штаны. А я – как Буриданов осел.

Черещщук: Ась? Недопонимаю… Чей-чей осел?

Черещщук: Да ну вас, Всеволод Евдокимович!

Черещщук: А тогда третий вариант. Мы с вами, драгоценная Вероника Леонидовна, заселяемся туда. Прописываемся. Я, учтите, бросаю буквально всё. Ну буквально же ж всё. Маргариту бросаю Иосифовну… И последствия – непредсказуемы. Ну просто непредсказуемы. Вплоть до исключения из рядов… И мы вместе там коротаем нашу предстоящую старость. Бабье наше лето. Нашу пушкинскую болдинскую осень…

Горностаева: А их что ли оставить тут? Друг другу на съедение? Да неужели вы не видите? Ну и дурак же вы, извините, Всеволод Евдокимович…

Казарин (входит): Представляешь, всё сделал. Представляешь, как быстро. И никакого бюрократизма. Все такие вежливые, внимательные… Вот что значит война. Порядок! Закон! Здравия желаю, Всеволод Евдокимович.

Черещщук: Здравия желаю, гвардии капитан-лейтенант. Хорош. Хорош.

Казарин: Мама, а что это у нас в домовой книге еще за Слюнькин Аркадий Федотович?

Горностаева: Понимаешь, Сережа… Это Аркаша…

Казарин: Так ведь он – Лирин?

Горностаева: Понимаешь, Сережа… Это…

Черещщук: А это его сценический псевдоним. Ведь как-то же ж «в роли Гамлета Слюнькин. Народный артист Слюнькин». Ведь как-то же ж…

Горностаева: Ну Всеволод Евдокимович…

Черещщук: Молчу, Даная, молчу. А хочешь, Сережа, а давай сейчас же, сию же ж вот минуту звоню в Главный штаб ВМФ каперангу Лазебникову (это тут в двух шагах – у Красных ворот) – и, эх, и махнем в твою шестую, в твою отдельную, в твою гвардейскую, в твою торпедную бригаду. Самолетом. Бортом. И нагрянем же ж в гости. Вот уж они полюбуются! Только предварительно завернем в Елисеевский. И буквально же ж свалимся с неба. Так сказать, спикируем. Посидим там, поужинаем. Цинандали там, хачапури, напареули же ж, гурджиани… Сациви… Харчо…

Казарин: Нет, в гости туда я, вообще-то, не хочу.

Черещщук: Извини, Сережа, сморозил. Опять же ж сморозил. Извини, Сереженька, извини старика. Ну, я пошел. Черещук пошел. Черещщука ждут на заседании секретариата. А вас, достопочтенная Вероника Леонидовна, попрошу все ж-таки ж внимательно рассмотреть мое предложение. Всесторонне прошу.

Горностаева: Идите, Всеволод Евдокимович. Всех и всяческих вам благ… (Черещщук уходит) Да идите вы!

Казарин: Мамочка, Всеволод Евдокимович чем-то тебя обидел?

Горностаева: Ну что ты, Сереженька. Ну чем же он может меня обидеть? Он же просто дурак. Круглый дурак!

Казарин: А! Вот оно что! Вон оно что!

Смеются.

Лирин (выпивши, приплясывая, со свертком. Одет в полосатую форму узников концлагерей): Гитлер-Гиммлер-Геббельс-айн! Гитлер-Гиммлер-Геббельс-цвай! Гитлер-Гиммлер-Геббельс-драй! Айн Лотта ун Веймар!

Горностаева: Аркаша! Ты что, так и шел по улице? В таком виде?

Лирин: А чё? И шёл. Мне даже подали корочку хлебца. Одна такая добрая старушка. (разворачивает сверток, там - портрет. Вешает портрет на стену, портрет и Аркадий падают).

Горностаева: Аркаша! Иди спать! Уйди!

Аркадий встает, вешает портрет, но криво. На портрете в траурной рамке – девушка в белом платье.

Лирин: Во, забрал у рамщика… у обрамщика… у Абрамчика… Ха-ха-ха! Гитлер-Гиммлер-Геббельс-айн!

Казарин: Что это? Мама, что это?

Горностаева: Это Маша, Сережа.

Казарин: А почему она в такой черной рамке…

Лирин: А мы ее орамили… отрамили… обрамили…обабрамили…Как, кстати, грамотнее, Никки?

Горностаева: Аркаша! Помолчи! Заткнись, Аркаша! Там у них, Сережа, случилась какая-то такая чересполосица. Ну это такой случайный прорыв линии фронта беспорядочно отступающими частями противника…

Казарин: Я знаю. Не объясняй.

Горностаева: И они себе так спокойно ехали на машине, на «Студебеккере», в тылу, в глубоком тылу, а тут из леса вдруг выскочили эти, окруженцы. Бородатые, лохматые… Прямо как наши белорусские партизаны… Они вышли на них как-то контркурсом. Это как бы поперек… Перпендикулярно.

Казарин: Я знаю. Не объясняй.

Горностаева: Это мне Таня Красноперова рассказывала, ее подруга… Она в четверг приходила… И стали стрелять. А Маша стала отстреливаться. А они открыли ответный огонь. И все ведь живы: и повар, и бухгалтер, и завбаней, и Таня эта, машинистка, а вот Маша… Ох, если бы она не отстреливалась…

Лирин: Когда война-метелица придет опять, Должны уметь мы целиться, уметь стрелять. Маяковский. Вэ. Вэ.

Казарин: Аркадий, а я ведь вас сейчас убью… (лезет в вещмешок)

Лирин (прячась за Горностаеву): Никки! Ну скажи ему!

Горностаева: Сережа! Нет! Сиди! Не двигайся! Нет!

Казарин: Сижу, мама. Я совладал. Я понял. Он не виноват. Не он виноват.

Горностаева (плача, подходит к Сергею Казарину, обнимает его): Сережа, Сереженька, мальчик ты мой…

Казарин: Аркадий, уйдите. Ну хоть временно (Лирин быстро уходит за шкаф)..

Горностаева: Уйди, Аркаша, Уйди! А ты, сынок, сиди смирно. Неподвижно сиди. Осмысляй.

Казарин: Я осмыслил, мамочка. Не в нем дело. Дело не в нём. Но все-таки, ну мамочка…

Горностаева: Сережа, а что нужно ещё сказать? Сиди.

Казарин: А, ну да. Аркадий! Не бойтесь меня. Простите меня. Я погорячился.

Лирин (из-за шкафа): А я и не боюсь.

Казарин: Вы же ведь больной человек. У вас ведь аритмия, тахикардия, плоскостопие…

Лирин (из-за шкафа): Ну да.

Казарин: Так как же я могу вас тронуть?

Лирин (появляясь из-за шкафа): Правда не сможете? По-честному?

Казарин: Слово офицера.

Лирин: Ну ладно. Тогда мир (выходит из-за шкафа, протягивает руку).

Казарин (внимательно рассматривая его ладонь): А ведь у вас, Аркадий, не только аритмия-тахикардия. Вы больны еще одной болезнью. Причем, в тяжелой форме.

Лирин: Ой, тоже мне доктор нашелся. Тоже мне диагност. Ну и что за болезнь?

Казарин: А трусость, Аркадий. Трусость обыкновенная. Трусость vulgaris.

Горностаева: Сережа, не смей!

Казарин: Молчу, мамочка.

Горностаева: Молчи!

Лирин: Ой, нет, ну нет, ну моя художественная натура этого перенести уже не может. Никак не может! Ухожу! Ухожу! Никки! Ты, конечно, со мною! Бери только самое необходимое. Компактное. Тушенку, сгущенку, галеты там, теплые вещи…

Горностаева: Икуда ты собрался идти, Аркаша?

Лирин: Куда-куда… В никуда… В люди, в народ, как Алексей Максимович, как народовольцы. В тюрьмы! Идём! Ты – со мною? Идешь? Или ты – с ним?!

Горностаева: Нет, Аркаша, никуда я с тобой не пойду. У меня, знаешь ли, Аркаша, сын с войны вернулся. И вообще, я здесь родилась. В этом доме.

Лирин: А? Ну! Ты вот так вот. Ну тогда прощай навсегда.

Горностаева: Прощай, Аркаша.

Лирин: Но я ухожу! Ухожу! Никки! Это точно. Я определенно ухожу! Фактически ухожу!

Горностаева: Иди, Аркаша. Иди! Ступай в люди.

Лирин: Ну и иду! Ну и уйду! Ну и пошел! (уходит, хлопая всеми дверями)

Казарин: Мама, мама, я неправ. Я погорячился. Верни его!

Горностаева: Он вернется, Сережа. Он и так вернется.

Матерински обнимает Сергея Казарина.

 

 

СРЕДА, 26 июля.

 

Позднее утро. Пасмурно. Гроза. Окно закрыто. С улицы слышна духовая музыка. В комнате – порядок. Две аккуратно застеленные постели. На шкафу сбоку висит прикрытый тканью костюм. На стуле посреди комнаты – роскошное вечернее платье. Горностаева в халатике пьет чай. Казарин в боксерских перчатках энергично, но слабо наносит удары по груше, Лирин в халате стоит в древнеримской позе. 

 

Лирин: Ты была его любовницей. Банальной любовницей! Сучкой!

Казарин (в такт ударам): Не. Сметь. Так. Раз-го-ва-ри-вать. С. Мо-ей. Ма-терь-ю. Убью.

Раскат грозы.

Горностаева: Сережа! Пожалуйста, не вмешивайся! Не вмешивайся, пожалуйста, в наши интимные отношения. Последней любовницей, Аркаша. У него не могло быть банальных. Как ты этого не понимаешь…

Лирин: Чиво?

Горностаева: Последней любовницей. Последней. Это от меня, а не от Аньки «уводили его на рассвете»…

Лирин: Ах, она ещё и подчеркивает!

Горностаева: И подчеркиваю… И сколько зим, Аркаша, сколько лет…

Лирин: Ась?

Горностаева: Пожалуйста, Аркаша, ешь…

Лирин: А как ты считаешь, как я ко всему к этому должен относиться?

Горностаева: Ты уже вчера спрашивал, Аркаша. Пойдем, Сереженька, приготовлю тебе яишницу (включает радио, но не трогаются с места).

Мужской радиоголос: В лесу юго-западнее города Броды сдался в плен командующий уничтоженной Бродской группировки противника, командир 13-го немецкого армейского корпуса генерал от инфантерии Гауффе. Это уже 25-й по счету немецкий генерал, взятый в плен нашими войсками за время наступательных операций, начавшихся 23 июля…

Женский радиоголос: А сейчас прослушайте «Слово народа Северной Осетии», обращенное к товарищу Иосифу Виссарионовичу Сталину.

Мужской радиоголос с легким кавказским акцентом: Великий Сталин, дорогой отец, Любимый вождь, учитель благородный! Ты светишь нам звездою путеводной, Ты – солнце родины многонародной, Ты – мужества и мудрости венец! Прими, наш вождь, наш пламенный привет…

Горностаева (выключив радио): Пойдем, Сереженька, пойдем покормлю (Горностаева и Казарин собираются уйти).

Лирин: Ааа! Я не знаю! Ну я не знаю! Я тоже!

Горностаева: Ты тоже мужества и мудрости венец?

Лирин: Я тоже ночевал на вокзале. В народе. Там были бабы, слобожане, учащиеся, слесаря…

Горностаева: Ну не надо, Аркаша! Ну не надо! Ночевал ты дома. Мы вернулись от тети Светы в половине двенадцатого, а ты уже себе спал.

Казарин (снимая боксерские перчатки, вытирая пот со лба): А знаете, Аркадий, у вас прекрасные показатели плавучести. Просто полная непотопляемость.

Лирин: А как это? Недопонимаю. Что-то я недопонимаю…

Казарин: Я вот с позавчерашнего дня все хочу спросить вас, Аркадий… Можно?

Горностаева: А может, не стоит, Сережа?..

Лирин: Нет-нет, отчего же, спросите. Спрашивайте…

Казарин: Вот вы когда позавчера возвращались из своей костюмерной, когда в генеральском-то мундире, вам, наверное, отдавали честь боевые офицеры?

Горностаева: Сережа! Прекрати! Прекрати сейчас же! Только без рук! Аркаша! Уйди!

Лирин: Ну не знаю. Не обращал внимания. Ну конечно, отдавали. А как они могли не отдавать-то? А что?

Казарин: Нет-нет, ничего. Так, поинтересовался. Просто поинтересовался.

Горностаева: Сережа! Не смей! Брэк! Ну пожалуйста, Сережа… Аркаша! Уйди!

Лирин, жуя, уходит.

Казарин: Мама, ну пусть он уйдет. Ну хоть дня на три. Ну он же до этого где-то же как-то жил.

Горностаева: Но Сережа, Аркаша «до этого» жил на Чистых прудах. И Аркашин дом разбомбили в октябре сорок первого.

Раскат грозы.

Горностаева: Убили маму, тётю. Это была такая трагедия. Ему совершенно не к кому было пойти. Как Мармеладову… Тогда у нас с ним, собственно, все и началось. Он пришел ко мне такой беззащитный, такой потерянный, такой потерявший всё. Он так рыдал… Он ведь такой ранимый…

Казарин: Мама, дорогая, я тоже ранимый, мамочка. Меня только в одном Севастополе бомбили двадцать семь раз. И четыре раза ранили. И я двадцать семь раз терял всё. И ничего. И потом, я точно знаю, куда нужно было идти твоему Аркаше в октябре сорок первого года.

Горностаева: Ну и куда? И куда?

Казарин: Во всяком случае, не в Большой Козихинский.

Горностаева: Ну и куда? И куда же? Отвечай!

Казарин: На Волоколамское шоссе, мамочка. Взять гранату и лечь с ней под танк. Хотя бы за маму, за тётю.

Горностаева: Да? Аркаше? Да? Под танк? Моему Аркаше? Да? С гранатой? А ты? А почему ты сам не сделал этого?

Казарин: А я и делал это в Севастополе… под Дуванкоем. Как раз примерно в то же самое время. Только там тогда теплее было. Тогда еще редко кому давали «Красное Знамя», а мне вот дали. За три «Фердинанда» в один день. Вот этот вот, обколупанный.

Горностаева: Ах! Сережа! С тобой совершенно, ну совершенно невозможно говорить. У тебя всегда на всё есть ответ.

Казарин: Ну разве ты не видишь, мама? Это же клоун! Вчера он пытался уйти, сегодня – еще вдруг покончит жизнь самоубийством. И тоже невзаправду. Это же все роли, мама. Игра. А ты всегда жила по-настоящему, по-честному, по правде. Хотя и актриса.

Лирин (входя): Не, Никки, а чо он ко мне придирается? Тоже мне. Ну тоже ж мне…

Казарин: А знаете, Аркадий, я бы хотел, чтобы у нас во всех театрах до самого конца войны всех Матросовых, Гастелло и Талалихиных, всех бритых Жуковых и усатых Ковпаков играли бы девушки. Те самые радистки, связистки, прачки и санитарки, которые почему-то каждый день умирают там, когда вполне годные к строевой молодые люди создают здесь героический образ советского солдата. Воина…

Лирин: Ну знаете, Сергей, за такое совершенно пещерное непонимание агитационно-пропагандистской роли искусства в военное время вас бы где следует по головке бы не погладили.

Казарин: А меня и так не гладили. С июня сорок первого.

Лирин: А ты чего молчишь? Ты – с кем? С ним?

Горностаева: А давай я тебя поглажу, Сереженька. Пойдем поглажу. И яишницей накормлю (уводит Казарина).

Лирин (один): А-а-а!…Повешусь! Повешусь, как Есенин! (снимает брючный ремень, и галстук, прилаживает их к перекладине турника, становится на стул, пытается просунуть голову в петлю. Голова не проходит ни туда, ни сюда) Нет! Застрелюсь! Застрелюсь, как Маяковский! (бросается к висящей на стуле старой кобуре Сергея Казарина, она пуста) Нет! Отравлюсь! Отравлюсь, как Пастернак! (бросается к аптечке, роется в ней, достает пузырек) Вот! Йод! Вот вам! Получите! (бросается к окну, распахивает его, обводит туманным взором комнату, смотрит в окно, в зеркало, «дамским» голосом) Такой молодой! Совсем еще мальчик! (распахивает дверцу шкафа, которая скрывает его от зала) Любимая! Прощай! Быть может, мы встретимся там… Нет! Нет! Прощай навсегда! Я умираю с твоим именем на устах…

Из-за дверцы шкафа, прижав к груди вечернее платье Вероники Леонидовны и пошатываясь, выходит Лирин. Его губы потемнели от йода, на рубашке – пятно. На подоконнике – пустой пузырек. Лирин включает радио, шатаясь, подходит к стулу, установленному под петлей, разворачивает его и бессильно опускается лицом к двери.

Радиоголос театрального критика (раздумчиво): Э-э-э… Ну… Э-э-э…

Лирин: Прощай навсегда!

Закрывает глаза.

Радиоголос театрального критика (раздумчиво): В общем, молодому талантливому актеру для полноты образа Кащея пока еще недостает выражения черт жестокости и силы. Это важно еще и потому, что природные голосовые данные не всегда позволяют певцу преодолевать звуковую мощь партитуры…

В комнату входит Горностаева.

Горностаева (видит Аркадия, машинально выключает радио): Аркаша, что случилось? Тебе нехорошо? Аркаша, ты меня слышишь?.. Ты выпил, Аркаша!.. Аркаша! Что это за спектакль? (медленно подходит к Аркадию) Сейчас же прекрати это балаган, слышишь! (трясет его за плечо, Аркадий начинает валиться со стула) Почему от тебя пахнет йодом?.. (замечает петлю на турнике, одновременно раздается звонок во входную дверь) О Господи! Нет! Не надо! (бросается к двери, но возвращается и пытается удержать тело на стуле) Да помогите же кто-нибудь! Человек ведь умирает! Сережа! Всеволод Евдокимович! Лена! Помогите!!! Люди!

Пулей влетает Ленка Авдеева, по пути надевая белые медицинский халат и шапочку.

Ленка Авдеева: Что случилось? А, понятно… Отойдите, мамаша. Мамаша, в сторону. То есть, в сторонку, Вероника Леонидовна, не мешайте. Пульс? Пульс в норме. Зрачки? Зрачки не расширены. (достает из кармана медицинский же молоточек, бьет Лирина по колену) Рефлексы? Рефлексы в норме. Не понимаю. Ну не понимаю.

Настойчивый звонок в дверь.

Ленка Авдеева: Да иду, иду же, уже открываю! (пулей вылетает, по пути снимая халат и шапочку)

Казарин (входит, прикладывает ладонь к горлу Лирина): Живой. Будет жить.

Голос Черещщука: Это же ж вопиющее безобразие! Это же ж дремучая бесхозяйственность! Это же ж преступная халатность! Это же ж изощренное и злостное вредительство! В то время как на фронтах и флотах, в частях и в подразделениях постоянно ощущается острая нехватка медикаментов, у нас в тылу из окон на людей чашками и лоханями выплескивают дефицитный йод, который там бы мог бы спасти сотни жизней…

Входит Черещщук. На нем летний светлый чесучовый костюм, расшитая украинская свитка, соломенная шляпа, желтые лаковые штиблеты. В руках – тросточка и сверток. Пиджак и брюки залиты йодом. Ни на кого не обращая внимания, он проходит к зеркалу. Следом – Ленка Авдеева с тряпочкой.

Ленка Авдеева: Я затру, Всеволод Евдокимович, сейчас затру. Будет как из прачечной…

Черещщук: Кышь! Ну вот пожалуйста вам! Новый костюм! Нет, это что же ж, это похоже на новый костюм! Нет, вы же ж скажите! (подходит ближе к свету, замечает на подоконнике пузырек из-под йода, берет его, нюхает, переворачивает кверху дном) Ах, вот это оказывается, откудова…

Горностаева (ледяным тоном): Аркаша, вставай. Хватит.

Лирин поднимается со стула.

Черещщук: А что случилось-то? Что у вас тут происходит? Почему же ж я не в курсе? (вертит в руках пузырек, замечает петли, йод на губах Лирина, пятно на его рубашке) А-а-а… Понимаю… А. эС. Пушкин. Смерть поэта…

Лирин: Никки, послушай… пойми…

Горностаева (ледяным тоном): Молчи, Аркаша. Стыдно, Аркаша. Уйди.

Аркадий подавленно уходит.

Горностаева (подчеркнуто вежливо): А вы как же, Всеволод Евдокимович? Ведь все-таки Кремль…

Черещщук (пританцовывая): Ну нет, Черещщук не дурак! Не такой уж последний Черещщук дурак! Подъем, боцман Черещщук! Аврал, матрос Черещщук! Сорок пять секунд, конармеец Черещщук! (скрывается за шкафом)

Ленка Авдеева: Я затру, Всеволод Евдокимович, сейчас затру. Будет как из прачечной…

Голос Черещщука: Брысь! Это раз! Эдак два! Этим три!

Черещщук появляется из-за дверцы шкафа. На нем белая, но чуть пожелтевшая от времени и уже тесная ему флотская форменка, бескозырка с гвардейской ленточкой, черные брюки клеш, желтые лаковые штиблеты. На форменке – боцманский свисток, красный бант и Георгий 4-й степени. В руках – тросточка и запятнанный костюм.

Черещщук (пританцовывая): Эх, яблочко! На подоконничке! Появились в Петрограде покойнички! Тьфу! Эй, Ундина, устрой-ка этой обшивке капитальный ремонт. Большую чистку. Живо! Ну как, бесценная Вероника Леонидовна, ну как вам старый морской волк? Как вам матрос-авроровец? Пойдете с таким в Кремль? Не зазорно?

Горностаева (ледяным тоном): Идемте, Всеволод Евдокимович. Теперь уже все равно. Идемте.

Черещщук (пританцовывая): Ну так тогда переодеваемтесь же ж.Машина же ж ждёт.

Горностаева (ледяным тоном): Во что, Всеволод Евдокимович?

Черещщук (пританцовывая): Ну в роброн же ж. Ну в одёжу ж в вю.

Горностаева (ледяным тоном): В роброн? Хорошо, Всеволод Евдокимович. Теперь уже все равно. Все равно (Горностаева уходит за шкаф).

Ленка Авдеева (входит. Она в нелепом платьице с рюшками, густо накрашена): Нет, подождите! Стойте! Я вот вам что хочу сказать, дядя Сереженька… Дядя Сережа.

Казарин: Ой, Лен, ну мы же договорились. Договаривались?

Ленка Авдеева: Ну да, ну договаривались. Сережа. Вот я вам что хочу… При всех…

Казарин: Ну что, Ленка. Леночка. Ну что? Ну говори.

Ленка Авдеева: Точно говорить?

Казарин: Точно. Давай! Режь! (достает из вещмешка крутой десантный нож и банку американской тушенки, вскрывает ее) Ешь!

Ленка Авдеева: Спасибо (ест). Я уж как бы при всех. А вы только не смейтесь… Никто не смейтесь! Не смейте! Вы ведь не смеетесь?

Казарин: А я и не… Я серьезен. Я предельно серьезен. (достает из вещмешка же бутылку джина «Гордонз») Примешь? Союзнический.

Ленка Авдеева: Нет. Мне на смену. Там – тяжелые.

Казарин: Понял. А я приму (наливает-выпивает).

Ленка Авдеева: Ну и ладушки. А я вам хочу вот что сказать, что я уже взрослая.

Казарин: А я и вижу. Совсем большая (наливает-выпивает).

Ленка Авдеева: И я… Вы, конечно, герой, конечно, вы выдающийся инвалид, вы заслуженный…. Ну короче, я вас люблю.

Казарин: Ну и я тебя люблю, Ленка… Лена. Леночка.

Ленка Авдеева: Ну нет, вы не понимаете. Вы же ни черта не понимаете! Я не так. Я же не так.

Раскат грозы.

Казарин: А как?

Ленка Авдеева: А еще как, дядя Сережа. Только я сразу вам хочу сказать. Я ведь вас уже шесть лет уже как люблю. По-честному, по-девичьи. Ну стыд! А помните, в нашей 115 школе я была санитаркой. И проверяла состояние ногтей даже у старшеклассников.

Казарин: Не-а, не помню (наливает-выпивает).

Ленка Авдеева: Нет, ну я ж была, была?

Казарин: Ну и? Ну и была…

Ленка Авдеева: А у вас еще такие были аккуратно постриженные ногти.

Казарин: Ну да, мама следила.

Ленка Авдеева: А у меня уже тогда… мне уже тогда…

Казарин: А вы помните Машу?

Ленка Авдеева: Ну да, ну да, ну помню. Самая красивая. Только я сейчас не об этом. Я о том, что я тогда еще поклялась, что только вы… только ты… только эти пальцы. Только эти ногти. Твои пальцы. Твои ногти. И вот с тех пор…

Казарин: А вы помните Машу?

Ленка Авдеева: Ну да, ну да… Самая красивая…

Горностаева появляется из-за шкафа в роскошном вечернем платье, причесанная и в меру накрашенная, берет Черещщука под руку.

Горностаева: Бедная девочка! Бедные дети! Бедные все!

Горностаева и Черещщук уходят, включив радио.

Мужской радиоголос: На Садовом кольце при прохождении колонны военнопленных со стороны населения были многочисленные восторженные возгласы в честь Красной Армии…

Ленка Авдеева: Ах! Ну понятно! Ну всё мне понятно! (убегает)

Казарин: Лен! Лен! Ну Лена же…

Лирин (заглядывая в дверь): Можно?

Казарин: Очень даже можно, Аркадий (вынимает из вещмешка бутылку водки, наливает себе и Лирину. Молча пьют).

Мужской радиоголос: …было также большое количество антифашистских выкриков: «Смерть Гитлеру!», «Смерть фашизму!», «Сволочи, чтоб они подохли!» и другие. С затаенной ненавистью и глубоким презрением смотрят на этих оборванных и грязных «завоевателей» москвичи. Они знают, что это – убийцы наших братьев и сестер, грабители, факельщики и насильники. Но организованность и дисциплина советских людей сказались и здесь…

Лирин: Вот бескультурье-то! Как же это ж можно ж, чтоб побежденным, пленным – и «чтоб вы подохли»!

Казарин: Очень даже можно, Аркадий. Вы поймите людей.

Лирин: А гуманизм куда ж? Петрарку там, Эразма Роттердамского?

Казарин: А знаете, Аркадий, какой у нас сейчас с вами новый гуманизм? Антироттердамский?

Лирин: Ну знаю, наверное, слышал что-то. Прогрессивный, наверное. Социалистический.

Казарин: Смерть немецким оккупантам и их гнусным пособникам! Вот и весь наш гуманизм, как я его понимаю.

Лирин: Ну может быть. Ну возможно, вы и правы. Ну тут не поспоришь.

Пауза. Казарин наливает себе и Лирину.

Казарин: А знаете, Аркадий, в ноябре сорок первого как мы их боялись… Мы ведь их даже не называли ни немцами, ни фрицами, ни фашистами… Только «он». Или «они». Он идёт. Они пошли в атаку. Он оставил позиции. Это я уж потом вычитал у маминого знакомого, у Владимира Яковлевича Проппа. Это по-научному, оказывается, называется – табу. Ну, как медведь, то есть ведающий, где мёд, которого древним нашим предкам, славянам, запрещено было называть его собственным именем. Именем бер.

Лирин: А, бер… Берлога… Это от берлоги… От берлоговища…

Казарин: Потому что вдруг он услышит и придет… Это уже потом мы стали их дразнить по имени: фрицы, гансы, ганзоны… Как бы звать… Окликать… Вызывать…

Лирин: Ужас! Какой ужас!.. Какой это ужас!

Казарин: А знаете, Аркадий, в июне сорок второго, когда уже было так худо, что хуже уже и некуда… А вы, вообще-то, чем, простите, были заняты в июне сорок второго, Аркадий?

Лирин: В июне сорок второго… Я тогда, помнится, пробовался на Ромео… В Среднем в драматическом…

Казарин: Ну это не так уж и важно. Так вот, в июне сорок второго нам просто нужно было перейти дорогу в районе Эски-Кермен… Просто такое шоссе… Просто форсировать… Такая была поставлена задача. И вот мы лежали там в кювете… Накапливались… А командовал нами тогда капитан Самохин, покойник, танкист. А на этом на шоссе, ровно, Аркадий, посередине, лежал боец… моряк…. Раненый… В живот… И кричал… Ах, Аркадий, как он там кричал… И вот капитана Самохина начал раздражать этот крик. И вот капитан Самохин приказал: «Младший лейтенант Казарин, вытащите-ка его». А огонь был такой плотности, ну просто не поднять головы, Аркадий, ну просто не поднять… И тогда бойцы привязали мне за ногу линёк, ну это такую веревку. И я пошел. И упал на него… Накрыл… А они как дернут… И пули… пули… Такие фонтанчики… Прямо передо лбом… И ничего… И вытащил… И ни царапины… Правда, он потом скончался от ран… В госпитале.

Лирин: Ужас! Какой ужас!.. Какой кошмар!.. А зачем вы сами-то пошли? У вас ведь, наверное, были подчиненные.

Раскат грозы.

Казарин: Были. Ну да, ну были. Да кого же на такое-то пошлешь? Чудак вы, Аркадий.

Лирин: Ну да, ну да… Ужас! Какой ужас!.. Какой кошмар!..

Казарин: А знаете, Аркадий, в июле сорок второго мы плыли из Севастополя на шинах. В Новороссийск…

Лирин: Как это – на шинах?

Казарин: Ну на таких автомобильных шинах. На камерах. А сверху кладется железный лист с Севморзавода или доски. Но лучше все-таки железный лист. Он, Аркадий, всё-таки пуленепробиваемый.

Лирин: Ужас! Какой ужас!.. Какой кошмар!..

Казарин: И были уже почти на траверсе Анапы… Вы, наверное, тогда уже играли своего Ромео.

Лирин: Нет, с Ромео у меня тогда не сложилось. Я тогда не прошел конкурс. Там такие начались интриги, такие козни… Я тогда уже работал в кино. Пробовался на роль четвертого скомороха у Эйзенштейна… В Алма- в Ате…

Казарин: Ну неважно.Это не так уж и важно.И тут подлетели эти, геринговцы, люфтваффе… И расстреливали нас… А мы ныряли… Как какие-то ловцы жемчуга… Как же мы их тогда уже ненавидели, Аркадий! И только высовывали из-под воды руку с наганом… И били в них… Безрезультатно, конечно… И там у нас на шине был тяжелораненый. Артиллерийский майор… Ашот Акопян… И они дали по нему очередь. Прицельно… Очень прицельно… Из крупнокалиберного… И у нас еще там были галеты. Паек… И представляете, Аркадий, все наши галеты в его мозгах… То есть все его мозги на наших галетах. Я их до сих пор, Аркадий, эти галеты, видеть не могу…

Лирин: А простите, Сергей, а извините…

Раскат грозы.

Казарин: А знаете, Аркадий, это было уже в сорок третьем. Мне на Малой Земле рассказывал один пехотинец, морской такой пехотинец, старший сержант, Кавалер, между прочим, ордена Славы. Не помню, как и звали. Так вот, в ноябре сорок первого, под Москвой, он был еще салагой, щенком. И потерял там шапку. Где-то в районе Сходни. А был еще такой сильный мороз. Был сильный мороз. А его командир сказал ему: «Беги за головным убором, боец. А заодно и за водкой. За нашими за наркомовскими за ста за граммами. Сгоняй». Ну он и сбегал. Сгонял. Вернулся. И в шапке, и с водкой. А этих никого уже никого и нет. Уже и нет. Только руки-ноги по деревьям. Рассказывал, крепко тогда он выпил.

Лирин: А извините, Сергей…

Казарин: А извиняю, Аркадий…

Лирин: Вы же мне специально все это рассказываете?

Казарин: Специально.

Раскат грозы.

Лирин: Вы же унизить меня хотите… Растоптать… Ну я там не воевал… Не сражался… Не совершал… не участвовал…

Казарин: Хочу. А я и унижаю… Уничижаю… Топчу… Легко… А давайте, Аркадий, бросим это пустое занятие. Давайте лучше пошутим… Поиграем… Сыграем…

Лирин: Давайте… А как? А во что?

Казарин: А вот у меня тут есть кольт. Я из него ещё не стрелял. Семизарядный. 38-го калибра. Именной. (достает из вещмешка огромный никелированный кольт) Мне его на день их независимости подарил их коммодор Макнагет. Союзник. В госпитале…

Лирин: Ух ты ж! Ну и пушка! А можно подержать?

Раскат грозы.

Казарин: Конечно можно, Аркадий. Даже нужно (дает оружие Лирину).

Лирин: Ну вещь! Увесистый какой! Мощный! Умеют же! Промышленность!

Казарин: Не бойтесь, Аркадий, он ещё пока не заряжен. А вот и патроны (достает из вещмешка яркую коробку патронов).

Лирин: Ну надо же! Как это всё у них, однако, оформлено! Культура!

Казарин: Так вот. Я, как командир, вообще-то, не одобряю, конечно. Но у нас среди молодых офицеров, особенно в гвардейских наших частях, в последнее время появилась такая мальчишеская мода. Поветрие такое. Такая игра. Русская рулетка. Правила просты. (забирает у Лирина кольт) Показываю. В барабан заряжается один патрон (заряжает патрон в барабан ), потом барабан вращается (вращает барабан). А потом спускается курок.

Лирин: А куда спускается?

Казарин: А куда хочешь. В лоб, в висок, в рот… Это уж кому как нравится… Тут существуют различные стили. Но при этом начальная скорость так велика, что череп в любом случае разлетается на куски. Однако сама-то вероятность попадания не так уж велика. Всего 14 целых и чуть больше 28 сотых процента. У летчиков и у нас, катерников, на работе она, в принципе, значительно выше. Фифти-фифти, как сказал бы сейчас наш Всеволод Евдокимович. Так что, сыграем?

Раскат грозы.

Лирин: А зачем?

Казарин: А за многим. А хотя бы затем, Аркадий, чтобы мама не мучилась. Чтобы не выбирала между вами и мной. Чтобы я никогда в жизни не видел вас, а вы – меня. Мы же мужчины, Аркадий. Вот мы сами и разберемся. Между собой. Сами и выберем. Вернее, случай выберет. Фатум, как сказал бы в этом случае Всеволод Евдокимович. Рок. Фатальный рок судьбы (смеется).

Лирин: Сергей, вы что, вы сумасшедший?

Казарин: Я думаю, что нет. Хотя справка о тяжелой черепно-мозговой травме у меня есть. Хотите, предъявлю?

Лирин: Нет! Не надо! Не надо! Верю!

Казарин: Ну давайте, Аркадий, давайте испытаем судьбу (подносит пистолет к виску, стреляет, осечка. Раскат грозы). Ну вот, теперь ваша очередь (протягивает пистолет Лирину).

Лирин (отшатываясь): Ну нет, я так не могу. Я так не буду. Я так не играю! Это несправедливо.

Казарин: Ну почему же несправедливо, Аркадий? Мы же с вами в совершенно равных условиях. Это получаются такие Пифагоровы штаны во все стороны равны… Всяко равны. Или вы, или я.

Лирин: Ну нет, это же все-таки ваш пистолет… Вы там всё знаете, вы разбираетесь, как там у вас всё крутится, стреляется, спускается… Да идите вы с вашими этими штанами! Тоже мне, романтик… Тоже нам тут конквистадор…

Казарин: Я вообще-то еще ни разу из него не стрелял. Но да. Да, я конквистадор в панцире железном.А вы? Аркадий, генерал Пламенев… Ну попробуйте тогда из своего… Обнажите, как говорится, ствол. Из-за пояса вырвите пистолет. Осыпьте-ка золото с кружев. С розоватых, с брабантских-то…

Лирин: Дак ведь он же ж у меня ненастоящий. Бутафорский. Игрушечный.

Казарин: Что-то я смотрю, все у вас какое-то ненастоящее, Аркадий.

Лирин: Нет уж, Сергей, нет! У меня есть и настоящее. Даже святое. Святыня! Вы, может быть, спасали народ там, страну там, государство, а я спас Никки, всего лишь одну отдельно взятую Никки, то есть вашу мать. Вашу мать! Вашу мать! Вашу мать! И ей со мной хорошо! И мне с ней хорошо! И не буду я стрелять в себя из вашего подарочного кольта. Ну и сплю я с ней! Ну красивая она! Ну такая! Ну люблю я её! Вашу мать! Вашу мать! Вашу мать!

Казарин: Наградного. Это называется наградного. Именного.

Лирин: Ну пусть наградного. Пусть даже и именного.

Казарин: Да вы герой, Аркадий. Вы - настоящий герой.

Лирин: Вы этим своим катером убили тысячи людей… А я пусть одного, но заставил выжить.

Казарин: Я думаю, вообще-то, даже десятки тысяч. Как-то раз, в середине примерно апреля, нам повезло. Подфартило. Мы торпедировали (и небезуспешно) их десантный транспорт. Так там уж их было – хоть пруд пруди… Все море – в их пилотках. Но это не людей, а немцев. Здесь разница.

Лирин: А я пусть одного, пусть одну, но заставил выжить.

Казарин: Это каким же это таким чудесным образом?

Лирин: А вот таким. А вот она вся была такая черная, такая мертвая. А я разглядел. Я понял. Расшевелил. А вот вы представьте себе эту вашу Родину-мать, но не в виде вот этой вот плакатной мужеподобной бабы, а в виде Никки… ну то есть в виде Вероники Леонидовны.

Казарин: Ну представил. Я, собственно, всегда так себе и представлял. Ну примерно так.

Лирин: Ну так вот. Так оно и есть. Все логично. Вы там, а я здесь. Мы ведь с вами, Сергей, и действительно, как эти ваши Пифагоровы штаны. Вы там, я здесь (показывает на кровать). Логично?

Казарин: Нелогично.

Лирин: Ну почему же ж нелогично? Логично. Просто как теорема.

Казарин: А Маша? А куда же нам тогда девать Машу? Которая умерла вместо вас?

Раскат грозы.

Лирин: О Господи! Ну что же это такое! Ну где же ж она ходит?! Где же ж ее носит?!

Хлопок входной двери. Нетрезвая суета в прихожей.

Голос Черещщука: Вот черт! Вот дьявол! Карамба! Что тут у вас понаставлено! Я за что-то зацепился!

Голос Горностаевой: Это, должно быть, за Леночкин зонтик. За него все… Да не хватайте вы меня так, Всеволод Евдокимович. Больно же. Хенде хох!

Голос Черещщука: Вот черт! Вот дьявол! Порке мадонна! Отдерите же ж меня, в конце концов! Отсоедините от этого зонтика!

Голос Горностаевой: Ха-ха-ха! Вы у меня теперь на крючке, Всеволод Евдокимович. Попались!

Казарин: Тише, ковбой, тише. Мама вернулась.

Лирин: Ну наконец-то. А почему ковбой?

Казарин: А почему Никки?

Лирин бросает кольт на стол , Казарин берет оружие, крутит барабан, направляет ствол то в пол, то в потолок, то в лоб себе, то в лоб Лирину.

Голос Черещщука: Кассандра! Клитемнестра! Мессалина! Аталия принцепс! А я знаю, я знаю, что вы сейчас сделаете. Ха-ха-ха!

Голос Горностаевой: Хенде хох, Всеволод Евдокимович! Хендс ап, как говорят теперь ваши союзники. Ну и что, ну и что я такого сделаю?

Голос Черещщука: Вы включите. Непременно включите. Кассиопея! Ниобея! Мнемозина! Иппокрена! Разрешите попросить вас разрешить один неразрешимый доселе вопрос!

Голос Горностаевой: Разрешаю, Всеволод Евдокимович. Хенде только хох, хендс ап!

Голос Черещщука: А почему, драгоценная вы моя Вероника Леонидовна, все советские люди включают радиоточку, когда входят в свой советский социалистический дом, а вы – наоборот выключаете. И наоборот – когда выходите, то наоборот включаете? Совсем наоборот. Ну всё наоборот. Всё у вас наоборот. А? А почему? Вы что же ж, несоветский что ли же ж человек? Не верю! Не верю! Ну же ж не верю!

Казарин (прячет кольт в вещмешок, достает оттуда бутылку водки обыкновенной, два стакана, огурец и десантный нож): Сидим. Хорошо сидим, Аркадий! Понятно? (показывая на огурец) Нежинский!

Лирин (наливает себе полный стакан, жадно пьет): Понятно.

Казарин (разлив по чуть-чуть по стаканам): Хорошо понятно?

Лирин: Да, да, да.

Казарин (берет нож): Очень хорошо?

Лирин: Очень-очень, товарищ Сергей.

Казарин нарезает огурец.

Казарин: Ну то-то. Ну добре. Так говорит Тютюнник. Только давайте, Аркадий, без фокусов, без психозов без этих. А то враз застрелю.

Лирин: Понял, понял, не дурак, молчу.

Берут стаканы, по кусочку огурца, застывают в положении «хорошо сидим».

Голос Горностаевой: А я вам отвечу, Всеволод Евдокимович, дорогой. Я вам отвечу. И отвечу. Эта вредная несоветская привычка появилась у меня только осенью сорок первого года, в, помните, той в холодной, в той, помните, пустой Москве. В доме не стало Сережи, его друзей, Маши. Не стало никого. Не стало шума, молодого этого шума. И мне тогда сделалось страшно, даже жутко. Я рыла противотанковые рвы, дежурила на крышах, играла на театре, ночевала на Маяковке – словом, была с людьми, с народом. Со своим народом, там, где мой народ, к несчастью, был. Но я, Всеволод Евдокимович, именно в этот период времени приобрела эту антиобщественную привычку включать радио и даже, скажу по секрету, оставлять невыключенным дефицитное электрическое освещение, только чтобы возвращаться во что-то живое. Во что-то светлое. Во что-то говорящее. И неважно, о чем говорящее. Это неважно. А потом, с появлением Аркаши, это и вовсе стало необходимым. Хенде хох, Всеволод Евдокимович, хендс ап!

Голос Черещщука: В каком таком смысле с появлением? В каком смысле необходимым? В каком же ж это смысле? Недопонимаю…

Голос Горностаевой: Ну вы же знаете, вы же представляете. Хенде хох, Хендс ап! Хотя нет. Вы – нет. Ну по ночам. Ну кричу я. Ну с ним я кричу… Ну когда это… ну то самое… А тут соседи. Общественность.

Голос Черещщука: А-а-а… Ну да же ж. Я так же ж и понял. Так тогда туда и доложил. Шутка. Неудачная шутка.

Голос Горностаевой: Но, Всеволод Евдокимович, дорогой, я задам вам ещё и встречный вопрос.

Голос Черещщука: Ну давай, ну давай. Задавай! Режь! Осмелели, ё же ж моё, попутчики.

Голос Горностаевой: Отчего, любезный Всеволод Евдокимович, вы так любите произносить слова, значения которых не понимаете? Это ведь тоже все сплошь какие-то несоциалистические слова: эпопея, меннипея, децимация, эксгумация…

Голос Черещщука: Ну же ж Вероника Леонидовна, я же ж все ж-таки как-никак писатель…

Голос Горностаевой: Вы – выдающийся драматург. Или – выдающий.

Голос Черещщука: Нет, ну я же ж серьезно. Я ведь все же ж-таки кормлюсь тем, что записываю слова на бумагу. И я всегда, с самого своего голоштанного хуторского, отрубного детства, любил эти волшебные, эти непонятные слова: Коломбина, Геллеспонт, брависсимо, Попокатепетль, Капакабана, Араукария.

Голос Горностаевой: Мулен Руж, Монмартр, Сен-Женевьев де Буа…

Голос Черещщука: Но я ведь одновременно еще и советский писатель, Вероника Леонидовна. Я ведь еще же ж и член Союза советских писателей. А нам, советским писателям, положены совсем другие слова, простые и понятные массам: клятва, жатва, битва, бритва… Последнее – шутка. Удачная шутка. Ха-ха-ха! Так вот эти, запрещенные, я хоть не пишу, так хоть же ж произношу. Но только, ради Бога, ради всех святых в земле Российской воссиявших, не афишируйте это… Особенно в Союзе. Ну в нашем, в писательском а не во всем в этом в могучем великом Советском в союзе.

Горностаева: Упаси Бог, Всеволод Евдокимович. Упаси меня Бог.

Входят Горностаева и Черещщук, пятясь. Вероника Леонидовна по-прежнему в тяжелом вечернем платье, но с орденом Ленина, Черещщук – в папахе, в черкесске с газырями, из-под которой выглядывают его флотские клеша и лакированные чоботы. Над левым газырем – Георгий 4-й степени. Горностаева включает радио.

Мужской радиоголос: Ахррр. Бррр.Из бронзы Ленин. Тополя в пыли. Развалины сожженного квартала…

Горностаева быстро выключает радио.

Черещщук: Упаси Бог! Уж Бога же ж уж не трогайте! Язычница! Весталка! Вы что же ж думаете, там (показывает пальцем на потолок) не знают, что вы молитесь на домработницу Ираклия Моисеевича Тоидзе? Которая еще и бездетна?! (указывает пальцем на плакат «Родина-мать зовет») Кладете поклоны? Бьете челом? Воскуряете фимиам?

Горностаева (показывает пальцем на потолок): ТАМ? Я думаю, ТАМ знают обо всем.

Черещщук: И правильно думаете. (разочарованно) А? Вы здесь? На базе. Молодая, что называется, гвардия. Поросль. Смена… Выпиваете, да? За победу, да?

Казарин: За победу.

Лирин: Ага, за победу.

Черещщук (застегивая ширинку): Отправились бы куда-нибудь погулять. Пройтись. С девчонками, например же ж…Дело-то молодое…А вот вопрос. Молодежный такой к вам вопрос.А знает ли наша молодежь, чья это на мне, к примеру сказать, черкесска? Нет, не знает этого наша молодежь, даже же ж и не догадывается.Это же ж а! Это же ж ну!

Казарин: Ну черкесска и черкесска. Хорошая чекесска. У нас в Новороссийске, на Малой на Земле, такие шли за литр. Спирта, разумеется. Немногие, но брали.

Лирин: Ну чья, ну чья? СамогоСемы?

Черещщук: Подымай выше. Подымай, братишка, выше.

Лирин: Неуж же ж Поскребышева?

Черещщук: Ещё выше, братишка. Еще выше.

Лирин: Да куда уж выше ж! Неужто Самого?

Черещщук: Ну да, ну и Самого. Вышел такой. Задумался так. Сказал, ей положен орден. За мать. За образ матери. И положили. Тут же ж и вынесли, и наложили на грудь. Потом посмотрел на меня. Пронзительно так посмотрел. Сказал Он немного, но сказал веско. Георгия, сказал, носи, а красный бант тоже носи. Но – в кармане. Словом – одобрил. А я же ж так же ж и чувствовал. Так и предчувствовал. Так же ж и предполагал. Ну интуитивно.

Горностаева: Ой, вы уж меня простите, мужчины, а я спать пошла. Чтой-то я навеселе. Чтой-то я как-то не…

Казарин: Мама наклюкалась.

Горностаева: Ну и наклюкалась. Ну и бывает. Время от времени. И ничего тут нет смешного. И не смей укорять меня. Мы, матери… (Горностаева уходит в щель за шкафом и падает на кровать).

Лирин: Уснула?

Казарин: Уснула.

Черещщук: Похоже, уснула. Ну, молодежь, у вас ведь тут что-нибудь да есть?

Казарин: Есть.

Черещщук: А давай же ж по стремянной, по забугорной. Ну по чуть-чуть.

Казарин: А давайте, Всеволод Евдокимович (вынимает из вещмешка бутылку водки обыкновенной, идет к буфету, достает лафитник, разливает).

Раскат грозы.

Черещщук: А уснула?

Лирин: Уснула-уснула.

Черещщук: А точно уснула?

Лирин: Уснула-уснула.

Черещщук: А точно?

Казарин: Да точно, Всеволод Евдокимович. Ну вы как ребенок. Ну ему ли не знать.

Лирин: Уснула-уснула.

Черещщук: А тогда понеслись.

Казарин: Понеслись.

Лирин: Понеслись.

Черещщук: На форсаже!

Лирин: На форсаже!

Черещщук: От солнца!

Лирин: От солнца!

Черещщук: К аппаратам! Огонь! (выпивают) Уууффф! Ахххр! Бррр!

Раскат грозы.

Черещщук: А вот представьте себе, Сережа, она живет с этим ничтожеством, с Лириным…

Лирин (утираясь): Ага.

Черещщук: …она при этом изменяет мне с ним, а ему со мной, то есть с ничтожеством же ж, но только покрупнее калибром… Значительно покрупнее. Качественно покрупнее. Изменяет для того, чтобы он сыграл этого моего картонного генерала Пламенева… А к ней ведь ничего не липнет. Она чистая.

Казарин: Да, мама чистая… (Лирину) А вы знаете про…

Лирин: А знаю. А догадываюсь. А вы знаете, что всё это она тоже делает для меня. То есть для нашего с ней же ж совместного будущего?

Казарин: Непонятно.

Черещщук: Да что же ж тут непонятного? Да это же ж закон физики, Сережа. Железный же ж закон.

Казарин: Да? А какой?

Черещщук: Фундаментальный. Фундаментальнейший.

Казарин: Да? Ну и как он там у вас формулируется, этот ваш закон?

Черещщук: А очень просто. Дерьмо, Сережа, всегда плавает, а золото всегда тонет.

Казарин: Ну вы-то ведь на плаву.

Лирин: Ага.

Черещщук: А я нашел необходимую пропорцию. Я ведь, Сережа, тоже золотарь. Только позолоченный.

Казарин: А-а-а?

Черещщук: А знаете, Сережа, какая тут у нас разыгралась сцена в ноябре сорок первого года? Какое разыгралось тогда «Отелло»? Какой «Гамлет»? Какая «Гроза»?

Раскат грозы.

Казарин: Нет.

Черещщук: А он, вот этот, рухнул передо мной на колени, он умолял устроить ему хотя бы отсрочку. Он говорил: «Не для того же я учился, образовывался, огранивал свой талант, чтобы стать пушечным мясом в этой кошмарной войне».

Казарин: А вы, а вы, несгибаемый революционный матрос? Помните, как мы смотрели на вас в ИФЛИ? Как на живую легенду!

Черещщук: Сережа, по-моему, война научила тебя чему-то не тому. А я просто посмотрел на нее, Сережа. А она вся почернела. Ну просто как арап Петра Великого. И я, дурак, сказал: «Добре». На свою ё-моё голову… А уж если Черещщук сказал «добре», то уж Черещщук сказал…

Казарин: Эх, его бы ко мне в экипаж. К Тютюннику бы…

Черещщук: Да не. Бессмысленно это. Бесполезно. Ну всё! Черещщук готов! Поворот овершаг, Черещщук! Шагом марш, Черещщук! Пошел, Черещщук! Ну же ж пошёл.

Черещщук уходит. Казарин и Лирин сидят друг напротив друга. Неловкая пауза.

Лирин: А вот давайте, Сергей, встретимся с вами лет эдак через двадцать. Двадцать, как пишется, лет спустя. Под, что называется, мирным небом. Летом эдак тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года.

Казарин: Давайте, Аркадий, если только доживем. Только не раньше. Раньше я по вам не соскучусь.

Лирин: Так вы тогда, Сергей, как приедете из какого-нибудь там своего Ейска или там Гурьева, со своего буксира или с баржи – давайте прямо с вокзала ко мне в дирекцию МХАТа или в Театральный институт, в кабинет ректора. Выпьем там, закусим там без церемоний.

Казарин: А я, значит, буду с буксира?

Лирин: С баржи, Сергей, с баржи. Будете там перевозить древесину для народно-хозяйственных нужд, бороться за экономию горюче-смазочных материалов, висеть на доске почета, пописывать по старой памяти стишки в стенгазету. Я знаю, я это играл. А по выходным будете ездить на рыбалку с боцманом.

Казарин: С Тютюнником. А вы значит…

Лирин: А я значит буду здесь. Буду бескорыстно служить искусству. И орденов-наград у меня, Сергей, и денег у меня, Сергей, и почестей, и здоровья, кстати, будет тогда куда больше вашего. И машина служебная будет ждать у подъезда, и квартира будет на Горького, и дача будет в Малаховке, ну да и что там еще… Всё будет! Всё! И Вероника и Леонидовна будет у меня как сыр в масле. Будет кататься. И народной, и правительственной будет, и общепризнанной, и любимой, и вообще…

Казарин: А, вот вы как все рассчитали. А потянете? А доживете? А как же аритмия? Тахикардия? Как плоскостопие?

Лирин: А это вы, Сергей, не доживете. Это вы скончаетесь от ран. А мои болезни все вылечат. Тогда знаете, какие будут врачи! Тогда все будут вылечивать. Тогда везде будут цвести сады, журчать ручьи… И вот тогда, Сергей, я задам вам один вопрос. Только один.

Казарин: И какой же?

Лирин: А простой. Я спрошу вас, смогли бы вы столько же сделать для Никки. Вот и все.

Казарин: И что же я отвечу?

Лирин: А вы поклонитесь мне в ножки земным таким, русским таким поклоном и скажете: «Спасибо, брат».

Казарин: Не брат я тебе.

Лирин: Ну друг. Ну скажете, спасибо, друг, спасибо за то, что обеспечил отдых и покой своей матери…

Казарин: Моей матери.

Лирин: Ну да, твоей матери, конечно, твоей, Никки, …спасибо, что обеспечил ей долгую и счастливую жизнь, которой я, Казарин, воин и герой, викинг и варяг, ей не мог и не смог бы обеспечить.

Казарин: Я никогда не назову вас и другом. Друзья – это с которыми можно пойти в разведку.

Лирин: Ну какая разница. Ну какая… Ну - спасибо, товарищ.

Казарин: И товарищем не назову.

Лирин: Ну – спасибо, гражданин, Главное – ну спасибо.Ключевое, так сказать, слово.

Казарин: А, вот как. Вот вы как. Ну спасибо, спасибо.

Лирин: А сколько там сейчас на ваших? На трофейных? На золотых?

Казарин: А посмотрите. А гляньте.

Лирин (струсив): Ой, чтой-то я тут с вами засиделся. Мне же ж тут на репетицию. На генеральную. На прогон. Надо же ж как-то переодеться. Костюм там, грим там. Сорри. Экскьюз ми плиз. Разрешите отбыть, товарищ капитан!

Казарин: Товарищ гвардии капитан-лейтенант.

Лирин: Ну гвардии… Ну побёг. Побёг. (убегает, возвращается) А дай денюжку.

Казарин: Ну на.

Лирин: Ой, чтой-то мало.

Казарин: А больше нет.

Лирин: Ну ладно. Ну не взыщи. Ну побёг. Побёг я. (убегает).

Казарин (перед портретом): Машенька, а давай, Машенька, мы с тобой выпьем. (достает из вещмешка бутылку водки) За тебя, за меня, за всех… Машенька, ты здесь жила и пела, Мне, жениху, ковер ткала, Где же теперь твои голос и тело, Может ли быть, что ты умерла? Хотя это неправда. Здесь ты только пела. А жила ты на Среднем Каретном. Подожди, Машенька, подожди (берет с этажерки тетрадку, что-то в ней пишет, оставляет раскрытой на столе). Подожди, Машенька, подожди (заходит за дверцу шкафа).

Возвращается Лирин

Лирин: Надо же, забыл. Ну надо же! (Подходит к шкафу, снимает висящий сбоку костюм. Это эсэсовская форма.)

Доносится сонный стон Горностаевой.

Лирин (шепотом): Ушел. Герой ушел (смотрится в зеркало, приглаживает волосы) А ну-ка… приобомну-ка… ( надевает эсэсовский китель прямо поверх рубашки, смотрится в зеркало).

Лирин (шепотом): Яволь. Хайль Гитлер! Зик хайль! Гитлер капут!

Лирин замечает на столе бутылку. Подходит к столу, наливает, выпивает.

Видит открытую тетрадь, берет ее, читает.

Лирин (шепотом): Мама, дорогая, любимая, единственная! Прости и пойми. Я уезжаю в областной центр, в город Астрахань. Буду служить там в порту на буксире у своего штурмана, у Тютюнника. Он меня постоянно зовет. Я тебе о нем как-то писал. Мама, дорогая, в стране много дел. Родину надо лечить, учить, восстанавливать. Буду писать. Мама, милая, я очень тебя люблю. Я тебя крепко целую. Твой Сергей. Во псих. Во козел! Во Сергей-то. Ну слава тебе, ну Господи… Ну баба же ж с возу… Ну кобыле же ж легше…

Из-за дверцы шкафа выходит Казарин. Одет как при первом своем появлении, но на гимнастерке вместо орденов – дыры, напоминающие пулевые ранения, в левой руке – китель, в правой – ордена. Аккуратно вешает китель на стул, ордена ссыпает в карман, снимает со стены портрет, аккуратно кладет его в вещмешок, вскидывает его на плечо. Берет со стены кортик. Увидел Лирина, по-ковбойски выхватывает из кобуры пистолет ТТ.

Лирин: Свои, свои.

Казарин: А-а-а? Не узнал вас (отправляет пистолет в кобуру). Богатым будешь. (отдает ему честь) Честь имею, товарищ Лирин.

Лирин: Богатым буду… Ха-ха-ха…

Казарин (отдает ему честь): Честь имею.

Лирин: А… Ну… Э… Яволь. Хайль!

Казарин тянется к кобуре.

Лирин: Доброго здоровьечка… Доброго ранку… Дякую, пане… Ласково просимо…

Казарин уходит. Слышно, как захлопывается входная дверь. Лирин наливает из бутылки полный стакан, жадно пьет.

Горностаева (выходя из-за шкафа): Остановите, вагоновожатый, Остановите сейчас вагон… (Как сомнамбула, идет к двери, по пути сбивая плакат, под которым обнаруживается старая темная икона Богородицы. Лирин заступает ей дорогу).

Лирин: Он вернется, Никки, он вернется.

Горностаева: Он не вернется никогда. Никогда он не вернется.

Горностаева приникает к груди Лирина. Плачет. Он, жалеючи, берет ее за подбородок, целует в лоб, в щеки, потом в губы. Долгий голливудский поцелуй. Лирин увлекает ее за шкаф, попутно выключив свет и включив радио.

Горностаева: Подожди, подожди. Не надо. Не сейчас.

Лирин: Надо. Сейчас.

Горностаева: Опоздаешь на прогон.

Лирин: Я в четвертом акте.

Горностаева: Подожди, подожди прикрою. Так не могу (возвращается, вешает плакат на место, Лирин все время тянет ее в постель).

Мужественный мужской радиоголос: Сегодня, 26 июля, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует прорвавшим оборону немцев доблестным войскам 2-го Белорусского фронта – двадцатью артиллерийскими залпами из двухсот двадцати четырех орудий. Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины! Смерть немецким захватчикам! Верховный Главнокомандующий Маршал Советского Союза Сталин.

Грохот грома. Первые залпы салюта. Комната освещается вспышками.

Голос Горностаевой: Ах! Ах! Ах! Так! Так! Ещё так. Ещё! Ещё! Да! Да! Да!..Ну да! А-а-а-а-а-а-а!!!

Раскаты грома и залпы салюта сливаются с криками Горностаевой.

 

ЗАНАВЕС

Сейчас 226 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход