1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Птенец. Стихотворения Николая Калиниченко

PtenetsОнеменье пустоты

Погрузившись в многоточья,
Ты шагаешь по Тверской,
И плывут тумана клочья
Над застройкой городской.

Слишком рано, чтобы слушать,
Слишком пусто, чтобы петь.
Неподвижна в черных лужах
Белокаменная твердь.

Ты плывешь по серым крысам,
По асфальтовой реке.
Из стеклянной закулисы
Смотрит бледный манекен.

Вы сегодня с ним похожи,
Вы сегодня с ним на «ты»,
Ведь его коснулось тоже
Онеменье пустоты.

Ты идешь неторопливо,
Вехи в памяти твоей:
Долгорукий, Пушкин, ивы,
«Стрекоза и муравей».

И бездонна, словно Лета,
Неподвижна, как всегда,
Ждет ленивого рассвета
Патриаршая вода.

И пускай тебе не спится,
Наяву как будто спишь,
Ждешь, когда коснутся птицы
Камертонов медных крыш.

И на кончиках карнизов,
Отразившись много крат,
Солнца огненные ризы
Заиграют, заблестят.

Оживут хоры моторов
В ритме утренних шагов
Саксофоны коридоров,
Резонаторы дворов.

Разольется деловая,
Городская суета.
Ты прошепчешь, оживая:
«До свиданья, пустота!»

Вы сегодня с ней похожи,
Вы сегодня с ней на «ты»,
Не придет уже, быть может,
Онеменье пустоты.

 

На троих

Гольфстрим остывает. Такие дела.
Над Лондоном реют знамена метелей.
От холода ржет, закусив удила,
Саксонская лошадь в английской постели.

В Вестминстерском мебелью топят камин,
Прислуга под брюками носит колготки.
Принц Чарльз, Гарри Поттер и старый раввин
В парламенте пьют контрабандную водку.

Закончится, дело дойдет до вина.
Над ними Биг Бен — замороженный пенис.
На пляжи Фолькстона приходит волна
И вдруг застывает, обиженно пенясь.

Спит Темза, в объятьях зеленого льда
Винты кораблей и опоры причалов.
Тропой Трафальгара проходит звезда,
Что некогда путь морякам освещала.

А ныне бессмысленно тычет лучом
В стеклистую наледь на каменных плитах.
Дежурный атлант подпирает плечом
Постылую массу наследия бриттов.

На снежной равнине, безлюдной вполне,
Печать Стоунхенджа, и камни по кругу,
Как древние рыцари в тяжкой броне,
Безмолвно встречают великую вьюгу.

А мы, как обычно, на кухне втроем.
Огурчики, сало, перцовка потеет.
Пускай говорят, что без повода пьем.
Гольфстрим остывает! Чего ж вы хотели?

 

Точка зрения

Проснулся утром неожиданно трезвый,
На улице солнечно и, должно быть, жарко,
Поджарил хлеб и, сквозь дырку в ломте отрезанном,
Уставился на включенную кофеварку.

И тут в голове словно вспыхнула лампочка!
Пропели индейские барабаны.
Где-то там снаружи влюбляются ласточки.
Встречаются великие океаны.

Там трубят в саванне слоны могучие.
Ветер пахнет миррой и дышит ласково.
Там вонзает черный кавалер-туча
Бутоньерки молний в лиловый лацкан.

И в окружении этого удивительного где-то,
Городов под водой и знамений в небе,
Тихо и безмятежно на станции «Сетунь»
Дремлет ребенок в материнском чреве.

Вот такое пришло ко мне озарение,
Утреннее, солнечное и неожиданно трезвое:
Самое важное — это точка зрения,
Или просто дырка в ломте отрезанном.

 

Старикам

У худых стариков заострившиеся носы,
Ноздри огромные, как раструбы пылесосов.
У худых стариков лохматые, злые псы
И вонючие, дешевые папиросы.

В их квартирах накурено и как-то всегда темно,
Тени прожитой жизни, привкус валокордина,
Черно-белые фото, повенчанные стеной,
Неопрятные книги, нестираные гардины.

Им в дождливые ночи суставов немой протест:
Сколько можно уже дуть на воду, дышать на ладан
И, вздыхая, тащить эстафетный тяжелый крест,
Верить в первый канал и в мае смотреть парады.

Их не любят родные за резкость и буйный нрав,
За нелепую веру в законы фамильной чести.
Все открытки и письма, рецепты целебных трав,
Смесь сыновнего долга и грубой, натужной лести.

Но прямая спина не согнется под гнетом лет,
Точно древние башни на фоне панельных зданий,
Сберегают они мягкий, лампадный свет
Пережитого счастья в оправе воспоминаний.

Не измерить вселенной неровной линейкой строк,
Пропади они вовсе, и, может быть, станет лучше,
Но хранит отчего-то рассеянный добрый Бог
Их скрипучие, отдышливые души.

 

Таксидермист

Проемы окон старого музея,
Фонарный свет, разбитый на квадраты.
Дождливый город заспанно глазеет
На пыльные, немые экспонаты.

Вот слон с неравномерными ушами,
Вот кенгуру с фаллическим хвостом,
А вот каяк, заколотый моржами,
Полярной ночью в море ледяном.

Двойные стекла — склеп для поколений
Мушиных дев, воителей, артистов.
Снаружи дождь и вечное движенье,
Внутри безмолвный труд таксидермиста.

Под аркой стайка конных мамелюков,
В ротонде рота радужных ковбоев,
В углу у входа трехметровый Бука,
Ужасный, но слегка побитый молью.

Искусный мастер — жрец чужих иллюзий,
Слепой аскет, седой и вдохновенный,
Его десница, отданная музе,
Творит обряд, от века неизменный,

А левая — тверда и непреклонна,
В ней быстрота и четкость автомата,
Работает легко и монотонно,
Как душу в тело, вкладывая вату.

Так ярки краски, так свежи обводы,
Что, кажется, вот-вот отверзут веки:
Крылатый пес неведомой породы
И молодые австралопитеки.

Пленись, чужак, его искусством странным,
Его манерой, грацией, сноровкой,
И мир снаружи явится обманом,
Несовершенной, грубой заготовкой.

А здесь — покой. Сплелись над головою
Резных колонн темнеющие кроны,
На мягких крыльях темною порою
Парят под сводом сильфы и драконы.

И ты захочешь вырваться из плена
Дождливых будней офисной неволи,
Застыть навек безмолвным манекеном
У вечности на каменном подоле.

 

Птенец

Желтком в бездонности осеннего яйца
Застыл фонарь над улицей старинной,
Отметкой вечности, условной сердцевиной
Дороги без начала и конца.

Его обняли крылья ноября,
В них влажный хлад и тлен листвы вчерашней.
Фонарь горит, и прячется за башни
Несмелая неранняя заря.

А небо низкое шершаво и грубо,
Скребет по крышам, брюхо раздирает,
И шеи шпилей томно обнимает
Дымов котельных серое жабо.

Фонарь застыл зрачком в глазнице тьмы,
Но свет его не меркнет, не затмится.
Под скорлупой стеклянной дремлет птица,
Литое солнце пряничной зимы!

Сейчас 224 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход