1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Дача. Роман (начало)

ptichkaЧасть 1. Глава 1.

Дача. Брызги солнца в окно. Сквозь густую листву сирени, откуда время от времени раздается короткая, но звучная, похожая на голос флейты песенка серой птички с черной шапочкой на голове, птичка так и называется – черноголовка. Еще вчера хозяева дачи, мои родственники – генерал с женой и двумя детьми уехали в Москву и вернутся поздно вечером. Я лежу на постели, уже 10 часов, пора вставать, но мне хочется еще поваляться. Куда спешить, если ты один дома и впереди еще целая половина длинных летних студенческих каникул?

Стены нашей дачи настолько тонкие, что слышно, как на соседнем участке разговаривают. Надо мной часы-ходики с гирей в виде шишки на длинной цепочке. А циферблат выкрашен голубоватой краской с изображениями красных ягодок и зеленых травинок. Стены комнаты обиты желтыми листами фанеры. Желтый дом. Дополненный неостекленной терраской – просто крыша на четырех столбах, соединенных решетчатыми перилами, сверху досчатый потолок, а снизу досчатый пол. Но зато там есть большой обеденный стол, за которым в хорошую погоду мы едим. Как интересно обедать на террасе в компании цветов и деревьев, бабочек, стрекоз, ос и пчел, а изредка и летающих жуков, которые, хотя к человеческой еде равнодушны, но по ошибке все же могут упасть на стол…

Однажды к нам в сад повадилась летать сорока. Она клевала вишни. И дед – он теперь уже умер – решил ее застрелить. Он был раньше большой охотник и имел двухстволку. И хотя ружье уже лет двадцать не стреляло, дед зарядил его дробью и вынес на террасу. А у нас в то время были гости, и когда в очередной раз прилетела сорока, обед был в полном разгаре. Дед сказал: «Заткните уши!» и выстрелил. А я побежал по узенькой тропинке вдоль кустов смородины и крыжовника посмотреть, что сделалось с сорокой. Она была ранена и бегала по траве, и оставляя за собой полоску крови. Птицу поймали и сварили из нее суп, добавив туда еще и утку. На даче иногда устраивались пиры. Генерал приглашал всех родственников, и подавалось обильное угощение, конечно же не из сорочьего мяса. На угольях жарились шашлыки, надетые на гладко обструганные палочки из орешника, что должно было придавать шашлыку особый вкус…

Вокруг дома сад и огород. Яблони большие и развесистые, вишни, сливы. Но всего понемножку. А огород – это вообще две-три грядки. Дед выращивал помидоры, огурцы, кабачки, клубнику. А теперь от этого почти ничего не осталось. Но есть большой малинник. В нем мы, дети прятались. В малиннике жили малиновки. У самой дорожки, ведущей к деревянной скамейке, старой, покосившейся и серой от дождей, они свили гнездо, где мы обнаружили пять голубоватых яичек с черными крапинками. Потом, когда появились птенчики, мы ходили на них смотреть, пользуясь минутами, когда родители улетали. Взрослые сказали, что если подходить к гнезду в то время, когда родители кормят птенцов, малиновки могут оставить гнездо и птенцы умрут от голода. Но потом гнездо опустело. Неизвестно, что стало с его жителями: выросли и улетели или их съела кошка, случайно забежавшая на наш участок. За малинником и садом с двух сторон до самого забора остаток древнего леса, который сорок лет назад основатели дач вырубили, а наш дед маленький кусочек его сохранил для красоты и уюта, а еще и ради того, чтобы прохожие с улицы шарили праздными любопытными взглядами по его владениям.

Микролес. У подножья великанов-деревьев карликовое государство лесных трав и цветов. Как Люксембург или Монако на карте Европы. Узорчатые веера листьев папоротников. И хвощи. Редкое даже в настоящем лесу растение. А здесь сохранился. В доисторические времена был гигантским деревом, под которым разгуливали ящеры. Крокодилы на задних лапах. «Ландыши, ландыши – светлого мая привет». И копытник или копытень, названный так за то, что его листья напоминают след лошадиного копыта. Гирлянды копыт. Табун лошадей, бегущих вверх ногами. И колокольчики. «Колокольчики мои, цветики степные». Не степные, а лесные. И не темно-голубые, а лиловые. Лучше у Вертинского: «И колокольцы лиловые тихо звенели хорал». Но не звенят. И поднятые к небу кривые сабли безымянной травы. Но на ученом языке у нее все же есть имя. Когда я был маленьким – учился в первом или во втором классе – я выкопал некоторые из этих растений и посадил в песочнике перед терраской, обильно полив водой. Пусть будут всегда перед моими глазами. И песочник оживился, стал подобным грядке. Но на следующее утро они все завяли. Не хотят жить рядом с людьми. Переселятся из чащи, где в косых лучах солнца, как вертолеты, зависли, работая винтами крыльев, пчелы или желтые мухи, похожие на пчел. Висят, висят и вдруг сорвутся с места и исчезнут… А где нет травы, там земля сплошь усыпана опавшими коричневыми иголками коричневых сосен. Загорелые мужчины на пляже льнут к бледнотелым девицам в зеленых бюстгальтерах – березам. Одна из них растет в углу у забора. Угол участка, выходящий на перекресток двух улиц, – это нос корабля. Режет неподвижные волны дачного поселка. А береза – мачта. Взбираться на нее и обозревать с высоты серые и красные крыши соседних домов в воротниках садовой листвы. Соседи. За колодцем, напротив нашего забора – забор татарина Малеева. Говорят, что хозяину сто лет. Сейчас Млев не выходит из дома – ослаб. А еще лет десять тому назад напивался пьяным и матерился на всю округу. Был высок, здоров и толст. Имел парники и торговал ранними огурцами и помидорами. У него, как батрак, за жилье и скудное питание работал отставной священник. Его называли малеевским попом и рассказывали, что он служил в белой армии. Он работал от зари до зари: доил корову, копал и поливал огород, колол дрова, носил воду из колодца и собирал навоз на улице, где прогоняли стадо. Если и вправду он служил в белой армии, то наверное, уже отсидел свой срок, а может быть, даже и не один – иначе бы его забрали. Он иногда разговаривал с детьми. Идет мимо нашего забора с ведром навоза, остановится на минутку отдохнуть – больше нельзя, Малеев мог заметить и отругать, а то и избить – поглядит на нас своими голубыми. Добрыми необыкновенно ясными глазами и расскажет что-нибудь веселое и интересное: «Вот иду ранним утром по лесу, роса кругом блестит, удивительно поют птицы – лес, как живой. Подойду к елочке, поглажу ее по лапкам и скажу: здравствуй, елочка, какая ты хорошая, а где-то у тебя грибочки? А вы знаете язык цветов?..» Но языка я не запомнил. А еще он пел нам какие-то отрывки из оперетт. Умер он как-то незаметно, или ушел от своего хозяина. Тогда мы над ним смеялись, а теперь его жалко. И жалко, что мало слушал его и мало запомнил из того, что он говорил.

Дорога. Вернее, дачная улица. Всегда под солнцем или изредка под дождем. На ней высохшие лепешки коровьего навоза – их теперь никто не собирает. Глинистые колеи и между ними низкая травка, которую щиплют гуси, выпущенные из какой-то калитки. Там растет много подорожника. Если приложить его к ранке, то, говорят, что он кровь останавливает. Пробовал, но останавливается не сразу. Только размазывается по лицу листа. Если пройти босиком по рассыпанному здесь стеклу – и какой дурак набросал! – подорожником не обойдешься. Улица ведет к станции. Но по пути надо перейти Ярославское шоссе. По нему все время, одна за другой едут машины. Издали, кажется, что они стоят, а движется сама серая асфальтовая лента, которую тянет на себя кто-то невидимый. Конвейер машин. Перебегаешь через него, как заяц. На другой стороне указатель с надписью: до станции 1 км. Идешь, прячась от жары под сенью дачных деревьев, распростерших свои широкие ветви над заборами. За каждым забором свой уют. Качели и гамаки, привязанные к стволам старых сосен. Самовары, растапливаемые шишками. Матери и детишки. Брошенные на шелковистой траве игрушки и велосипед. По такой траве хорошо ходить босиком, не то, что по дороге. Кусочки чужой жизни. Кажется, что там всегда все хорошо, мирно. Не ссорятся и не ругаются. Едят щавелевый суп с яйцом и со сметаной. Или малину с молоком. Зайти к ним в гости. Но не пустят. Во дворе злая собака…

Дойти до станции. На солнце блестят рельсы и над ними раскаленный воздух струится. Там недавно, в такой же солнечный день, как сегодня, электричка раздавила старуху. Я видел, как половину ее тела за руки оттаскивали от рельсов. Кусок белого в серых пыльных тряпках. И кровь позади. Не смотреть в эту сторону. Но уже поздно. Забыть нельзя…

Около станции рынок. Под тенью навесов продают молоко и творог, яблоки и ягоды. Толстые загорелые руки над прилавками. Потные лица в платках и косынках. Знойный день. Знойные бабы. Идешь обратно с сумкой, полной овощей. А сверху торчат зеленые стрелы лука. Не поломать бы их. Тяжело нести. Меняешь руку. Синевато-розовый след от ручки сумки на онемевших пальцах.

Надо же вставать, наконец! В последний раз закрою глаза. Из серого тумана неопределенности выплывает фигура пьяного. Некрасивое лицо. Несвязно говорит что-то грубое или угрожающее. Руки жестикулируют перед самыми глазами. Бью его изо всех сил по лицу. Выражение сразу меняется – по-бабьи плачущее. Кулаками размазывает по щекам слезы. Неожиданно пьяный превращается в огромного муравья. Муравей поднял передние липки и перебирает ими в воздухе. Но и он исчезает в облаке тумана. Муравьи и облака. Вот Гед было бы им ползать. Или застрянут в облачной вате. А по земле бегают быстро. От муравейника в лес и обратно. Встречаясь, касаются друг друга усиками, сообщают важную информацию и расходятся. Работать и спать. Работать и спать. Едят они за работой.

За последней дачной улицей поле. Комья вспаханной земли, на которой пока ничего не растет. Поле медленно спускается к речке и превращается в зеленый луг. Там пляшут бабочки и стрекозы. Речка, скрытая за стеной кустов. Плоское лицо луга, окаймленное узкой шотландской бородкой. В кустах без умолку поют камышовки. Маленькая птичка, незаметная в гуще листвы. То трещит, то посвистывает. Бесконечная песня, сплетенная из чужих слов. Птица-пересмешник. Увидишь ее, если вспугнешь. Но зато песни больше не будет. За кустами у самой воды примостился рыболов. Длинное удилище, повисшее над беспокойной черной и голубой поверхностью, и поплавок, не уносимый течением. Нырнет раз, другой, третий – значит, рыбка попалась. Короткий взмах, и она, серебряной искрой блеснув на солнце, падает в траву…

Поле и луг отделены от леса пыльной желтизной дороги. В лесу тень и другие птицы. Кудахчут дрозды-рябинники. Кукушка – всегда далеко. Нагадает тебе долгую жизнь. Изредка пестрый дятел. Торопливо исследует корявый ствол. «Полдневный зной сюда не проникал». Особенно тениста липовая роща. Но и в ней есть солнечные поляны. С трухлявыми пнями, на которых иногда встречаются ярко-красные лесные клопы. Стаями. Еще там водятся небольшие бурые ящерицы. Греется такая на солнце, подняв мордочку с внимательным черным глазом. Когда заметишь ее, нельзя шевелиться, иначе мелькнет и спрячется – ни за что ее потом не найдешь. Надо медленно, очень медленно подносить к ней руку и затем резко накрыть ладонью. Но никогда не хватать за хвост – оторвется и несколько секунд будет извиваться в твоей руке, как разрезанный на части дождевой червяк. На месте разрыва немного крови. Новый хвост отрастет не скоро и будет меньше прежнего. Ящерицу можно принести домой, посадить в большую банку с песком на дне и кормить мухами. Но зимой она становится вялой. Ползает медленно, как бы нехотя… Зима. Как редко думаешь о ней летом! Зимой учеба, из дома в метро – в институт и обратно. Институт. В полутемных коридорах вдоль стен на скамейках с откидными как в кино сиденьями, студенты. Курят. Обмениваются короткими фразами о том и о сем. Оценивающим взглядом щупают проходящих девиц. На улице слякоть, редко бывают морозы. Мокрый снег тает под ногами. Гриппозное состояние. Город – постоянное мелькание чужих лиц. Равнодушные взоры прохожих, проезжих. Каждый занят собой. И ты тоже. Ни они тебе, ни ты им не нужен. Зачем же смотреть по сторонам? От нечего делать. Особенно на эскалаторе. Лица плывут навстречу. Розовато-желтая лента лиц. Старых, молодых, пожилых. Красивые женщины оживляют поток. Цветы среди травы. Зачем нас так много вместе? А если бы мы все знали друг друга? Каждый улыбался бы каждому. И здоровался при встрече. Есть такая секта – со всеми подряд здороваются. И хорошо! Лучше, чем просто смотреть. Если заметишь печальное лицо, участливо спросишь: «Что с вами?» Не захочет отвечать – отставить в покое. А может быть, ему нужно поговорить, отвести душу. Не быть навязчивым. Но добрым ко всем. И все к тебе. Идиллия всемирного братства. «Стучись в любую дверь». Только в кино. Или в сказке. Забыть о городе, о зиме и о людях. Слушать немой – не мой – язык липовой рощи. Где трухлявые пни с ящерицами. Лесные клопы. Стаями. Ходить по длинным просекам, уходящим не знаю куда. Может быть, в конце одной из них озеро. Но никогда не добирался до конца. По сторонам бесконечные деревья и кусты. Однообразие разнообразного леса: кленов, берез, елей, дубов, рябин, орешника и бузины. Хоть бы какой-нибудь зверь встретился по дороге: заяц, лисица или хорек. Но такие здесь не водятся. Только один раз видел ежика, он медленно шел ко мне по тропинке, вытоптанной на самой середине просеки. Но, заметив меня, остановился и свернулся в клубок… Зато здесь есть лоси. Лось – лесной бык. Забодает или не забодает? Затопчет копытами… Умереть в лесу. Вырыв предварительно себе могилу. Лечь в нее и забросать себя еловыми ветками. Чтобы никто тебя не нашел. А наступит осень, кленовые листья налетят сверху и накроют тебя лоскутным одеялом из желтых и красных звезд. Зимой напáдет снег и сравняет яму с землей. Весной же мутные потоки воды нанесут туда много песка и глины, да еще края могилы обвалятся и все зарастет к лету высокой травой. А может быть, здесь образуется невысыхающая лесная лужа, по которой будут бегать лодочки-водомерки и кругами плавать мелкие водяные жуки-вертячки, раздвигая зеленый покров ряски. И коричневые травяные лягушки с расписными спинками будут бултыхаться в эту лужу, оставляя после всплеска воды расходящиеся круги. И какой-нибудь неведомый зверок, который все же водится в этих местах прибежит сюда напиться. Певчие дрозды будут перекликаться над тобой на вершинах деревьев своими звонкими, им одним понятными словами, и синицы пересвистываться короткими песенками, похожими на блестящие на солнце паутинки. А по ночам сова будет выискивать и ловить маленьких птичек, заснувших среди листвы, и те с отчаянным предсмертным криком – биться в ее лапах.

………………………………………………………………………………………

 

Мысль о ночи возвращает меня из леса в город и из лета в зиму. Москва-река. Черная, как нефть, вода. Мост у Котельнической набережной. И отражения фонарей вытянулись на поверхности, как светящиеся изнутри колонны. Дом на той стороне. Дворец сталинского времени, увенчанный башенкой со шпилем. «Московских окон негасимый свет». Негасимый свет давней любви. Первая любовь. И последняя. Это в двадцать-то с лишним лет? Ха-ха-ха! «Над кем смеетесь? Над собою смеетесь!» -Гоголевский смех сквозь слезы. Любил ли Гоголь? Гоголевский бульвар, засыпанный снегом. Я люблю пройтись по нему вечером, когда занятия в институте кончаются поздно. Чисто кругом. Как будто всюду развесили белые кружевные занавески. Кое-где на скамейках влюбленные. Влюбленным не холодно. А весной грязи много. На улице и на сердце. Не хочу этой грязи. Не Хо Чу. Китайское имя. Генерал с семьей год жил в Китае. А мы с мамой поселились в его квартире в сталинском доме со шпилем напротив Котельнической набережной. Сторожили квартиру от воров. Хотя в подъезде вахтер.

Перед тем как уехать генерал созвал родню и устроил очередной пир. «И я там был, мед-пиво пил». Но «меда», т. е. вина, мне не давали. Мал еще. Так что ни по усам текло, ни в рот не попало. Но было много других вкусных вещей – только успевай таскать с богатых фарфоровых блюд к себе на тарелку. Потом на двух больших черных машинах мчались на Внуковский аэродром. В то время за Калужской заставой… «леса, леса, леса». Но столбы не гудели. И Окуджава не пел. А, может быть, и пел, но где-нибудь в квартире, тайком. Тогда только снег летел в лицо автомобилю. Аэровокзал был совсем маленький. И к самолету пускали провожающих. В круглом окошке лица моих улетавших племянников – детей генерала. Фотография в круглой рамке на память. Люк захлопнулся и самолет удалился в ночь. Когда взлетел, видели его огонек…

Опять Гоголевский бульвар. Сворачиваю с него и иду к реке, меся ботинками теперь уже грязный от следов прохожих московский снег. Вдоль кремлевской стены, затем вдоль Зарядья и длинного здания военного госпиталя до самой Котельнической набережной. Как хорошо кругом – Москва под снегом. Каменная лестница спускается к самой воде. Зимой Москва-река вся не замерзает. Как и сердце. Память сердца. Я рад, что она не угасла. Без нее и жить нельзя. Вернее трудно. Вернее, скучно. Хотя и «хлебом единым жив человек». Рядом, в высотном здании ярко освещенные витрины магазина. Раньше в нем продавали кофе с молоком и булочки с изюмом. А теперь что?.. Трамваи грохочут по мосту. С двумя разноцветными фонариками впереди, около номера. По этим разноцветным огонькам можно было издалека узнать, какой номер идет. Язык цветов – язык трамваев. И звонки. Звон колокольный старой Москвы сменился звоном трамвайным… Черные волны плещутся у самых моих ног и достают до них, если реку возмутит редкий зимой катер. Карликовый ледокол плывет, чтобы колоть лед где-то очень далеко. Неподвижные цепочки фонарей вдоль набережной. Фонари, как солдаты в строю. И бегущие цепочки автомобильных фар. Широко расставленные глаза низкорослых бычков (овцебыки), несущихся мимо. Их стадо, кажется, все сметет на своем пути. Но, как по команде, застывает у светофора. Позади каждого бычка, над самыми его копытами загораются красные сигнальные огоньки. Их много-много. Вся проезжая часть вдруг покрылась красной икрой. Но через минуту они погаснут. И стадо снова ринется вперед. Не забодают ли кого-нибудь по дороге?

Светится окно в ее доме на другой стороне реки. Я хорошо запомнил, где оно находится: четвертое снизу и второе от угла. Но там она давно не живет. Вышла замуж и уехала жить к мужу. Куда? Ее имя – Аня… Оно звучало во мне под музыку вальса, но теперь этой музыки нет и имя обесцветилось. Но это сегодня, сегодня! А тогда? Тогда были ночи и дни, полные одинокого счастья. Знала ли она, что я любил ее? Скорее всего нет, но, может быть, догадывалась. Или это мои догадки о ее догадках. Я познакомился с ней во дворе генеральского дома, где мы временно жили. Там был деревянный столик и скамейки, где ребята и девчата старших классов готовились к экзаменам. Обучение в то время было раздельное и мы друг друга стеснялись. Но все же разговорились. Кроме школьных тем говорили о литературе. Я высказывал для тех времен смелые мысли, и Аня к ним прислушивалась. Аня была наполовину еврейка, а в семье генерала евреев не долюбливали. Монтекки и Капулетти. Евреи и русские. Но никто из моих родственников не знал о нашем знакомстве. Я ловил каждую подробность из ее жизни. Отец, мать, брат – какие они, что делают, о чем говорят – все меня интересовало. И даже их белая мохнатая собака по кличке Соболь. Когда генерал вернулся из Китая и мы с мамой уехали к себе домой, знакомство наше кончилось. Но любовь осталась. И даже усилилась. Я не смел подходить к Аниному дому, чтобы на нее посмотреть. Мне было бы страшно стыдно, если бы она поняла, что я ее выслеживаю. Но с другой стороны реки я мог смотреть на ее дом сколько угодно. И мечтать. В мечтах мы гуляли с ней по всей Москве, катались Ра речном трамвайчике, ходили в парк на танцверанду. Мне хотелось танцевать с ней вальс, хотя я совсем не умел танцевать. Кружиться в вальсе, держа ее руку в своей. У нас в Сокольниках в парке играл военный оркестр. Золотые литавры и трубы. Музыка, как золотая река, где ты качаешься на волнах. Иногда мы с мамой бывали у генерала в гостях и за четыре года разлуки я встретил Аню всего лишь раз. Мы поздоровались. И только! А раньше, бывало, когда надоест заниматься, мы вдвоем прогуливались по набережной. Смотрели на проплывавшие мимо баржи. На корме какой-нибудь из них можно было увидеть развешанное белье, женщину в платочке и играющих детей.

– Как интересно жить на барже, – говорил я Ане. – Ехать сначала по Москве-реке, потом по Оке, потом по Волге, до самой Астрахани.

– И останавливаться в больших городах, – добавила она. – Днем осматривать город, музеи, кремли.

– Откуда ты знаешь, что в других городах есть кремли? Разве ты была на Волге?

– Нет, но я читала. Например, в Горьком.

– А я несколько лет жил на Волге. В Горьком и в деревне, во время войны.

– Расскажи что-нибудь про это время.

– Что же тебе рассказать?.. Мы жили в деревне, которая называется Кременки. Наверное потому ее так назвали, что она стоит на высоком кремнистом берегу. Берег с реки кажется розовым. И там есть розовые горы с острыми вершинами, – совсем как настоящие.

– Высокие?

– Нет, маленькие. Может быть, чуть повыше вашего дома. Я смотрел из окна избы, где мы тогда жили, – она стояла совсем близко от обрыва, – как по реке плавают лодочки. Они казались сверху очень маленькими и черными, похожими на мух – весла, как лапки. Черные мухи на голубом стекле. Я даже картину такую нарисовал синим и черным карандашами: река и на ней мухи-лодочки… А один раз мы с мамой шли через поле ржи и видели лисицу. Представляешь? Дорога сухая, пыльная, а рожь по обеим сторонам высокая-высокая, как две стены и золотая. И вдруг изо ржи выходит лисица – ярко-рыжая, почти красная. Остановилась, посмотрела на нас, перебежала дорогу и опять в рожь. Нам даже страшно стало.

– Да разве лисицы нападают на людей?

– Один охотник рассказывал, что ранней весной когда лисица очень голодная, она может подкрасться сзади к человеку, откусить кусок мяса и убежать.

– Но мне тогда было пять лет. А моя мама вообще всегда чего-нибудь боится.

– А я бы не испугалась.

– А еще я тебе расскажу, как у нас в деревне был пожар. Ночью. Мама меня разбудила и мы начали вытаскивать вещи из дома. Я сначала ничего не понимал, но потом увидел, как вдалеке, в конце деревни горел дом. Я никогда раньше не видел такого большого огня. Казалось, что он поднимался до самого неба. И искры летали вокруг, как бабочки. Кругом темнота, люди мечутся от избы к избе, кричат. А искры летели вдоль улицы – деревня на Волге – это часто одна длинная и широкая улица – летели низко, над самыми крышами, и каждая из них могла зажечь дом. Поэтому люди так метались и кричали. А через некоторое время прискакали пожарные из соседнего большого села. Они везли на телегах огромные бочки с водой и звонили в колокольчики.

– Они потушили пожар?

– Потушили, когда почти весь дом уже сгорел. Утром мы ходили туда смотреть. В погребе было много картошки и она вся испеклась. Ее собирали и ели. Печеная картошка очень вкусная…

Чайки носились низко над водой, ловили куски хлеба, которые им кидали с речных трамвайчиков. Некоторые пролетали совсем близко от нас и садились на парапет, отделявший нас от реки. Когда чайка сидит или плавает, она похожа на маленькую утку. Ветер трепал наши прически, а у Ани отдельные пряди ее темных прямых волос, ровно подстриженных чуть выше плеч, то и дело лезли ей на лицо, она отодвигала их, и тогда казалось мне особенно прекрасной. В эти минуты я даже отворачивался, чтобы скрыть свое волнение.

– А ты согласилась бы путешествовать со мной на барже? Я бы тебе рассказывал про все интересные места, которые нам встречались бы. Я и сейчас не могу понять, как я осмелился тогда задать ей такой вопрос, хотя конечно и ей и мне было ясно, что это всего лишь фантазии.

– Согласилась бы. Только никто бы нас туда не взял…

Один раз мы перешли мост и гуляли около высотного здания напротив ее дома. Аня не хотела чтобы ребята из ее двора нас видели часто вместе. Заниматься за одним столиком – это одно, а гулять… Еще будут дразнить. Я захотел угостить Аню кофе с молоком, у меня в кармане как раз было два рубля. Мы зашли в магазин, но когда я подойдя к кассе, вытащил деньги, оказалось, что один рубль потерялся. Я пришел в ужас, но отступать было некуда. Сгорая от стыда, я предложил ей стакан кофе.

– А тебе?

– Я не хочу.

– Неправда, у тебя денег нет.

Я молчу и готов сквозь землю провалиться. Аня это поняла и сказала:

– Знаешь что? У меня есть рубль.

Значит, каждый из нас будет пить кофе на свои деньги. Хорош из меня кавалер! Но она, опережая мои мысли, предложила: Я куплю калорийную булочку и мы съедим ее пополам. «А кофе тебе, – сказал я, как утопающий хватаясь за соломинку. «Нет, кофе мы тоже поделим». Отказываться у меня не было сил. Я метнулся за стаканом. Но Аня удержала меня. Разломив булочку и выпив свою половину кофе, она отдала мне стакан: «Пей, я не заразная». Меня как будто из пропасти вынесло на вершину горы. На вершину счастья. Пить из ее стакана. Да об этом я и мечтать не смел.

Пить из одной чаши, как на венчании. Я видел в церкви. Жених и невеста стояли красные, как раки. Тогда венчаться – считалось выставлять себя на всеобщее посмешище: верят только старушки, а если молодые, то несознательные. Может быть, родители заставили. Но когда мы пили кофе, мне вспомнилось это венчание. А вдруг то, что мы сделали, – прообраз нашей будущей свадьбы…

Ее отец было переводчиком и переводил для внутреннего пользования (для каких-то знаменитых писателей) «Превращение» Кафки. Кафку я то время почти никто не знал. А она читала отцовский перевод и как-то пересказала мне прочитанное. А потом спросила: «Ну как?». Я ответил: «Это страшно серая вещь. Но не в переносном, а в прямом смысле. Как будто все кругом только серое и никогда не показывается солнце. После такого чтения и жить не хочется. Но я бы придумал другой конец: таракан, в которого превратился Грегор, мучился, мучился, а потом вылез в форточку и улетел. В голубое небо».

– Но ведь тараканы не летают!

– Все равно, у них есть крылья. А в Египте тараканы летают.

– Ты романтик.

Чтобы ее рассмешить и одновременно скрыть переполнявшие меня чувства, я изобразил сцену из известного тогда фильма, где моряк-ловелас соблазняет девушку. «Я романтик моря», – произнес я страстным шепотом и сделал вид, что хочу обнять Аню. Разве я осмелился бы сделать это всерьез! Она вспомнила эту сцену и совсем как в фильме дала мне в ответ легкую пощечину. Я достиг цели: она смеялась до упаду. Но ее прикосновение!..

Вечный студент. Учусь вот уже седьмой год. Около года пролежал в больнице, потом академический отпуск. Два года проучился, снова больница и снова отпуск.

Два доктора с сестрицей хотели жизнь спасать.

Спасайте, не спасайте мне жизнь не дорога…

Дорога ли мне жизнь? Иногда да, иногда нет. Скорее летом, чем зимой. Когда зимой лежишь в больнице, кажется, что лето никогда не придет. Больничные койки, больничные стены. Белые халаты врачей и сестер. По ночам выхожу в коридор посидеть на кожаном диванчике. Бессонница. И дольше века длится ночь. Когда же наконец утро! Однажды около дивана заметил банку с отработавшими пиявками. Свежих пиявок приносят в чистой воде. А когда они напьются крови и отвалятся от больного, их убивают. Кладут в закрытую банку с раствором соли. Медленная смерть. Так люди от отблагодарили их за проделанную работу. Ecee homo – вот человек! Раковая опухоль на теле Земли… Все поедает, но ничего не дает организму… Большинство пиявок в банке уже умерло. В розовой от крови воде шевелились всего две или три. Высовывали из воды тонкие шеи с пятачком-присоской на конце, ища выхода. Но банка плотно закрыта пластмассовой крышкой. Скоро и эти последние успокоятся. А хорошо было бы их выпустить! Бросить в какой-нибудь водоем. Но кто этим будет заниматься?.. Видел пиявку летом в неглубокой речке. Она плавала среди водорослей и подводных камней, извиваясь, как маленькая черная змейка. Как красиво было кругом: солнечный день, голубые стрекозы над речкой, поникшая трава на краю берега склонилась к самой воде, и кончики отдельных травинок касались поверхности, как длинные языки каких-то животных, пришедших сюда на водопой. И эта пиявка на воле. А здесь, в больнице ее пленные сородичи обречены на мучительную казнь.

Казнить себя любовью. Кто-то сказал, что любовь – это болезнь. Конечно, любовь без взаимности. Семь лет без взаимности. Есть такая примета: если на каком-то празднике тебе достанется место на углу стола. А сколько длилась моя любовь? Началась она в шестнадцать лет. А когда кончилась? Когда мне было 22 года я встретился с Аней совершенно неожиданно. Можно ли считать это концом? Или началом конца? Встретились мы на той самой каменной лестнице у набережной, куда я приходил много раз смотреть на ее дом. Но тогда я попал в это место случайно. Было первое мая. Студентов гоняли на демонстрацию, и пройдя Красную площадь, поток людской сворачивал на набережную и, сворачивая знамена, устремлялся по направлению к высотному дому. Там демонстрантов ждали грузовики, куда мы с радостью бросали надоевшее за несколько часов оформление. Оформление – именно таким было официальное название того, что мы несли. «Товарищи! Выше оформление! Вы вступаете на Красную площадь», – вещал громкоговоритель у Исторического музея. Вожди махали нам с мавзолея руками и шляпами. Но мы мало обращали на них внимания – настали хрущевские времена. Боль в руках от гладко оструганных палок, на которых болталась несомая нами красная материя. Сознание – продукт высокоорганизованной материи». Наше коммунистическое сознание было продуктом красной материи флагов и транспарантов – высоко организованного оформления улиц и площадей. И таким же непрочным, как ткань транспарантов. Транспарант в переводе с французского значит «прозрачный». Мы были прозрачны для вождей. Они нас не видели и не слышали, хотя и махал нам руками. Для них мы были только толпа. Толпа тупа. Но праздничная музыка мне нравилась:

Май течет рекой нарядной

По широкой мостовой…

И гирлянды искусственных цветов, – настоящие еще не распустились. Шарики влетают в небо над морем людей, где знамена бьют, то вздымаясь, то опадая, как кровавые гребни волн. Шарик взлетает быстро-быстро по косой линии вверх и вперед, уменьшаясь с каждым мгновением. Пролетит над всем городом, от Москвы до самых до окраин. Потом над полями и деревнями. Над лесами. Поднимется ли до облаков? Или сморщится и вернется на землю. Чем кончится его путешествие под небом? А я на земле. Привязан к не тяжелыми от усталости ногами и всеми моими чувствами. Что мне делать в холодном и пустом небе?..

Незаметно дотащился до Яузы. Перехожу мост и вот я у высотного дома. Спущусь к воде по каменной лестнице и еще раз (в который – в сотый или в тысячный?) посмотрю на дом, где Аня теперь не живет. Еще три года назад, когда я был в гостях у генерала, кто-то мне сказал, что она уехала. Но этот дом мне по-прежнему дорог. Запах реки. Знакомый запах, которого давно не ощущал, оживляет воспоминания. Изредка я заходил во двор, чтобы посидеть на скамейке, у столика, где мы тогда с Аней сидели. Скамейка цела, как и столик, но, может быть, это уже новые, а те сломали… Гранитные ступени, площадка у воды и на ней молодая женщина с девочкой лет двух или трех. Девочка старается достать лопаткой набегающие волны, а мама крепко держит ее за руку. Мама худенькая, стройная, ярко черные волосы острижены совсем коротко, как говорят «под мальчика». Явно накрашенные – не люблю крашеных волос. Пальтишко на маме серое, но сшитое по последней моде. А на дочке теплая красная курточка заграничного происхождения. Лиц их я не вижу. Но вдруг мама поворачивается, тянет за собой дочку, видимо собираясь уходить… Аня! А может быть, просто похожа на нее, к тому же я близорук, и то, чего не разглядел, дорисовал воображениям. Пристально смотрю на них, забыв, что это не совсем прилично. Они поднимаются по ступенькам навстречу мне все ближе, ближе. Женщина останавливается, удивительно вскидывает брови. Глаза карие, ее глаза, ее взгляд! Меня она не узнает. Еще капелька сомнения: неужели ошибся. Вдруг она спрашивает с неприязнью в голосе: «Что вы на меня так смотрите?» Наверно она принимает меня за уличного волокиту или за пьяного. Решаюсь спросить, хотя это невероятно трудно, но нет другого выхода: надо же как-то объяснить мое поведение: «А вас не Аня зовут?» Неприязнь на ее лице сменяется удивлением, затем любопытством, затем желанием что-то вспомнить: «Откуда вы знаете мое имя?»

– А помните, много лет назад мы готовились к экзаменам у вас во дворе?

Она вспомнила (свет на ее лице, тот свет, который светил мне все эти годы).

– А вы – Андрей, но тогда вы были совсем другим.

– Каким?

– Ну таким наивным стеснительным мальчиком.

Я пытаюсь шутить:

– А сейчас я такой видавший виды, нахальный мужчина?

– Нет, Вы и сейчас почти такой же, как и тогда, только выросли и немного полнели.

Мне неприятно, что она заметила последнее, и я снова пытаюсь перевести разговор в шутку:

– За простоту Бог дает толстоту.

Она поняла, что мне не понравилось ее замечание, и оправдывается:

– Я не то хотела сказать…

– Просто, средней упитанности, – подсказываю я.

Она смеется.

– А я вот вышла замуж, родила дочку и учусь на четвертом курсе университета.

– А что изучаете?

– Романо-германскую филологию.

Я чувствую, что разговор может стать страшно скучным: не для того же я с ней заговорил, чтобы узнавать ее анкетные данные. А для чего? У нее на лице дежурная полуулыбка, но, может быть, она все-таки хочет от меня отделаться. Тем более, что дочка тянет ее за руку: мама, пойдем! Не знаю, что сказать – молчать дальше невозможно: надо или распрощаться, сделав вид, что я подошел к ней просто из любопытства, или заинтересовать ее чем-нибудь. Но какой смысл? Она замужем и вряд ли захочет продолжать со мной знакомство. И вдруг – терять мне нечего – делаю признание (разведка боем):

– А вы не догадывались, что я тогда был страшно влюблен в вас?

– Догадывалась.

У меня из груди, к голове, к лицу поднимается тепло, как будто я стакан крепкого и сладкого вина выпил залпом. Мне теперь все равно, что она замужем, что у нее ребенок, что мы не виделись много лет и теперь совсем не знаем друг друга. И я говорю:

– Помните, как мы гуляли по набережной, как чайки летали вокруг нас, как ветер развевал ваши волосы и они лезли вам в глаза, как я предлагал вам путешествовать со мною на барже?

Я еще не закончил своей тирады, но внутренне спохватываюсь, не смею продолжать, смотрю в сторону и после короткой паузы, – что я делаю?

– Мы ведь практически не знакомы – добавляю уже совсем другим тоном, растерянным, полувопросительным:

– Но теперь все это и я сам в том числе – плюсквамперфектум?

Она отвечает шуткой, указывая на себя и на дочку:

– Плюс к нам перфектум.

Я оценил ее остроту. Укол в сердце длинной и тонкой иглой. Адреналин в сердечную мышцу, чтобы заставить остановившееся сердце работать. Но тут наоборот: чтобы заставить мое чрезчур сильно бьющееся сердце замедлить свой ритм. Не получится! Меня бросает в жар, теперь уже в жар, а не в сладкое, расслабляющее тепло.

– Ну тогда до свидания! – отвечаю я и поворачиваюсь, чтобы уйти. Как мне хочется остаться еще на минуточку, на секундочку. Но меня ведь гонят. Поднимаясь по ступенькам, слышу звонкий Анин голос и смех:

– Куда же вы? Я вас не гнала.

Я останавливаюсь, поворачиваюсь назад и смотрю на ее лицо в лучах смеха. Она добродушно смеется над моей детской обидчивостью. Нет! Обидчивость не то слово: над обвалом, взрывом моих чувств. Говорят, что женщина, если даже не любит мужчину, испытывает удовольствие от того, что она ему нравится. Но в тот момент я об этом не думал. Я был счастлив уже одним тем, что она еще хочет со мной говорить. Мы поднимаемся по ступенькам, почти касаясь друг друга, и идем вдоль реки в обратном направлении, к мосту. Девочка хнычет: ей надоело, что мама ей не занимается. Аня успокаивает ее, потом обращается ко мне:

– Знаете что, раз мы уж встретились, давайте погуляем немного и поговорим. Сейчас я дочку отведу к моей маме – я ведь теперь здесь не живу, я приехала сюда на праздники, а потом к вам выйду.

– А муж?

– Объелся груш! – отвечает Аня и смеется. – Его сейчас нет в Москве. Он – музыкант и уехал на гастроли.

Мы садимся на трамвай, переезжаем Москву-реку и сходим на следующей остановке. Здесь Аня оставляет меня ждать ее, а сама быстрыми шагами, почти волоча девочку за собой, направляется к своему бывшему дому и вскоре исчезает за углом. Минут через двадцать она должна вернуться. За это время я прихожу в себя и задумываюсь. Как это все быстро произошло: повторное знакомство на набережной, мое признание в любви, и после этого она предлагает пройтись с ней по улицам, притом будучи замужем. Скорее всего, это просто желание поразвлечься. А что еще? Неужели же это отголосок прежних, невысказанных чувств? Кто-то сказал: не надо очаровываться, чтобы потом не разочаровываться. Но я не могу. Раз мне была послана такая необыкновенная встреча, то и закончиться она должна чем-то необыкновенным. Не надо иллюзий! А все-таки любопытно, какая она теперь. А какая она была раньше? – разве я знал. В юности я жил идеальным образом, созданным мною самим. О чем мы будем с ней говорить? Это не важно, важно, что она хотя бы полчаса будет со мной. Пища для новых переживаний. Давно переставшая кровоточить рана, с которой вдруг содрали корку запекшейся крови… Распахнувшиеся двери в новый мир. В ее мир. И в мой с ней вместе. Не слишком ли дерзкие надежды? Стараюсь вспомнить, о чем она говорила со мной тогда. Кроме той прогулки по набережной, которая отпечаталась во мне, как цветная фотография, подаренная на память. Да, о литературе…

Вот Аня возвращается. На ней заграничная кожаная куртка и платочек с ярким рисунком, повязанный на шее. Значит, ей небезразлично, как она будет выглядеть рядом со мной. Ее улыбка мне навстречу.

– Ну вот я и свободна, какую программу вы мне предложите? В кино я не хочу, но в ресторан не против.

Я молчу и чувствую, что краснею

– Как и тогда – помните? – когда я хотел угостить вас кофе в булочной и у меня не хватило денег, у меня и сейчас их недостаточно, чтобы предложить вам культурную программу.

– А не культурную?

И она сквозь улыбку пристально, испытующе смотрит на меня.

– Вы, как Сталин, хотите смутить человека вопросом.

– Почему, как Сталин?

– Потому что он любил задавать такие вопросы, на которые очень трудно было сразу найти ответ, и смотрел, как человек будет выпутываться.

– Ну вы меня со Сталиным не сравнивайте – это мне неприятно. Я просто пошутила, сказала без всякого умысла.

Мы шли некоторое время молча, не зная куда идти и о чем разговаривать. Но Аня сама нашла выход:

– Знаете, давайте погуляем по той набережной, где мы гуляли в юности и представим себе, что нам опять пятнадцать лет.

– Это вы замечательно придумали, а то, честно говоря, я не мог вам ничего предложить и ужасно растерялся.

– А разве вы не помните, что с самого начала я предложила вам просто немного погулять и поговорить?

– Как-то вдруг забыл

– Ну и память же у вас в двадцать два года.

Я опять погружаюсь в томительное молчание. Но вот наконец мы выходим на набережную.

– Ну рассказывайте, рассказывайте что-нибудь. Про деревню, про Волгу, – торопит меня Аня. – Только не повторяйте то, что я уже слышала. Ведь времени у нас (она смотрит на часы) не так уж много.

– Одного китайского поэта заставляли сочинять стихотворение за то время, пока он пройдет пять шагов. И если он не успевал, его жестоко наказывали.

– Но ведь я вас не стихи сочинять прошу, а просто вспомнить прошлое. И чтобы мы лучше вошли в роль, давайте опять будем на ты. Хочешь?

– Так сразу мне будет трудновато, но если вы… если ты хочешь, попробую.

– Так что же ты мне будешь рассказывать?

– Знаешь, своей манерой держаться, своей интонацией ты мне напомнила ту, прежнюю Аню.

– Вот и отлично. Ну, давай!

– В солнечный день, когда дует ветер, река становится ослепительно блестящей. Мы с мамой ходили на Волгу ловить рыбу. Удилища, лески и поплавки мы делали сами: леску сплетали из ниток, а поплавком была маленькая деревяшка или пробка. Червей мы накапывали в огороде, около избы. Крючки мама где-то доставала. Но рыбная ловля была для нас не развлечением, а подспорьем. Эвакуированные очень голодали в деревне. У берега стояли большие лодки – баркасы, привязанные за что-то цепью; мы залезали в них и оттуда закидывали удочки. Я помню, что очень долго ждал, пока рыбка клюнет, а она большей частью не клевала, и мне страшно надоедало ждать. А у мамы получалось лучше – наверное, она дальше закидывала. Когда рыбка поднималась в воздух, она казалась такой же ослепительно блестящей, как отблески солнца на воде… А вечером вода в реке становится розовато-серой и над ней загораются бакены. Тогда они не были электрическими, как теперь, и бакенщик ездил на лодке от одного к другому и зажигал их.

– А зачем нужны бакены.

– Чтобы пароходы не садились на мель. А еще на Волге есть довольно большие острова. На них растет лес. Один раз мы с мамой перебирались на такой остров вброд, не знаю зачем, может быть, за грибами или ягодами. Мама была в купальном костюме, а меня и нашу одежду несла на руках. Было глубоко, ей почти по грудь, и мне казалось, что волны вот-вот унесут нас. Тогда на Волге уровень воды был ниже, чем сейчас – не было плотин, и перебираясь с мели на мель, можно было дойти почти до самой середины. Это так интересно: стоишь на песке, кругом вода и рядом пароход плывет. На острове мы ходили по лесу, и вдруг, откуда ни возьмись прямо на нас выезжает мужик на телеге. Что он там дела – до сих пор не могу понять. Мы его очень испугались…

– Как тогда лисицу среди поля ржи?

– Прошло столько лет, и ты помнишь, что я тебе рассказывал!

– Вот видишь, помню.

– А еще что ты помнишь?

– Как ты хотел угостить меня кофе, и у тебя не хватало денег на два стакана.

– Именно поэтому мне предложила пойти с тобой в ресторан?

– Да!

Она сказала это вызывающе, и потом рассмеялась с довольным видом. Казалось, что она сейчас подпрыгнет на месте или захлопает в ладоши от радости: разозлила! Разозлила! Ей ужасно нравилось приводить меня в смущение.

– Ты сейчас такая, как будто тебе даже не пятнадцать, а десять лет – совсем девочка.

– Ничего себе комплимент!

– Это не комплимент, а правда. Кроме того, женщинам обычно нравится, когда им говорят, что они молодо выглядят.

– Когда этим женщинам за сорок, а мне еще до тридцати далеко.

– Что тебе еще рассказать?

– Ничего. Давай просто поболтаем. Роль 15-летнего мальчика тебе прекрасно удалась.

И мы ходили по ближайшим улицам и переулкам и просто болтали. О чем? Сейчас я и не припомню. Помню только ее лицо и улыбку. И праздник кругом. Обрывки праздника: музыка из открытого окна, подвыпившие, но еще не пьяные граждане на улицах, красные флаги на домах и редкие в этом старинном уголке Москвы портреты вождей. Голубое небо над головой и на его фоне зеленые огоньки тополиных листьев, чуть высунувшихся из почек. Речные трамваи по Москве-реке, полные праздничных пассажиров. Я предложил покататься по реке. А она съязвила:

– А денег у тебя хватит?

Но тут же взяла меня под руку и, прижавшись на мгновение щекой к моему плечу, – слишком много счастья в первый день – сказала: «Не обижайся, я опять шучу». Потом, чуть помедлив: «Знаешь, у нас не хватит времени, я скоро должна идти домой». И как будто с сожаление (или мне так показалось) добавила: «Кроме того, сейчас ведь большие очереди за билетами. Мы целый час простоим». Время прощаться. И вдруг она предлагаем мне то, чего я желал больше всего на свете – встретиться еще раз: «Давай увидимся, когда у меня будет больше времени. Возьми мой телефон. А тебе можно позвонить? – Вот книжка, запиши мой номер и вырви листок».– «А если муж узнает?» – «Это не твое дело. Ну, до встречи». И она исчезла.

 

Часть 1. Глава 2

 

«Когда человека любишь, хочется, чтобы он ушел. Чтобы о нем помечтать», – так, кажется, сказал поэт. Вот теперь я и остался один, чтобы о ней помечтать. Разве можно идти домой в такие минуты? Усталости после демонстрации как не бывало. От того места, где мы расстались я вернулся к ее дому, прошел под самыми ее окнами к той или не той скамейке, где мы сидели в юности, потом вышел на набережную, где искрилась река и летали чайки, где теплоходы медленно проплывали то в одну, то в другую сторону. Казалось, что время вернулось назад и я так же по-детски счастлив, как был тогда, после каждой с ней встречи. Я поднялся на мост и, уходя, несколько раз останавливался, чтобы еще взглянуть на ее дом. А вокруг шумел Первомай. Я всегда любил его, но не как официальное советское торжество, а просто как праздник весны. На этот раз я сливался с ним в одно целое, а, наверное, я переносил на всех людей, идущих по улицам, свою радость. А если закрыть на минуту глаза, то передо мной только лицо Ани, крупным планом, как на экране кино. И ее голос в ушах как любимая мелодия на пластинке, которую хочется слушать без конца. И мечты о нашей будущей встрече: что я ей скажу и что она скажет мне. Но в это счастье, как змея, вползает страх: ведь она замужем, чего я могу ожидать, какой любви? Или воровато бегать на свидания, опасаюсь, что муж нас застанет врасплох. Ничего себе перспектива, как в дешевом романе! Нет, на роль любовника я не гожусь. Тогда неизбежна разлука с ней навсегда. Не бросит же она мужа и ребенка не лишит отца ради меня! Поэтому о будущем (дальнем) и думать не надо, а жить лишь настоящим и ближайшим прошлым… Шарики в небе. Как надутые воображением мечты, они летят высоко-высоко и ничто не останавливает их полет. Но сдуются, сморщатся, опустятся на землю, где им и конец. Почему же мы все снова и снова покупаем эти шарики и затем выпускаем? Нам приятно следить за их полетом, которому мы вольны положить начало, но не вольны им управлять. Шарики всегда в конце концов исчезают из виду. Но есть и другие шарики, которые не летят вверх. Подбросишь их и они возвращаются в твои руки. Это наши мысли о реальном и достижимом. Но они нам не так интересны…

В следующий раз мы встретились с Аней в конце июня. До этого мы перезванивались, но у нее не было свободного времени: то девочка заболела, то мама переезжает на дачу, то у мужа какие-то гости. Летом в центре Москвы, в его маленьких улочках и переулочках, удаленных от шумных проспектов и площадей, совсем мало народу, особенно по выходным дням. Кто на даче, кто в гостях, а кому-то просто не хочется в жару выходить из своей квартиры. Кругом камень да асфальт, как раскрытые от жары рты, настежь распахнуты окна в серых неуклюжих зданиях, почему-то напоминающих в такие часы слонов или бегемотов. Они хотят прохлады – свежего ветерка или дождика, которые сейчас наверное далеко-далеко. Стараешься ходить по теневой стороне улицы, но солнце то и дело тебя настигает, выглядывая в просветы между домами. Асфальт размягчен от жары и кое-где на нем ясно виднеются вдавленные следы тонких женских каблучков. Тополиный пух, надоедливо носясь перед глазами, ложится на мостовую и сбивается к бордюру тротуара, где его заодно с семенами склевывают жирные и ленивые московские голуби. Как контрастировало это спокойное, сонное, пустынное, Замоскворечье с моим приподнятым настроением.

Мы встретились в скверике близ ее бывшего дома. Аня была почему-то необыкновенно весела, как будто ее выпустили на волю после долгого пребывания в душном и тесном служебном помещении или в больничной палате. «Знаешь что, я теперь совершенно свободна, – скороговоркой произнесла она, торопясь сообщить мне радостную для нас обоих весть. – Муж уехал в Питер на гастроли, мама с девочкой на даче! Мы можем делать все, что захотим: кататься на речном трамвайчике – помнишь, ты меня приглашал, – пойти в парк, в кино, в театр, даже поехать за город посмотреть какой-нибудь памятник архитектуры. Или сходить в ресторан – деньги у меня есть». И она, улыбнувшись своей обворожительной улыбкой, закружилась на месте так, что ее расклешенная юбка стала похожа на раскрытый летний зонтик. Потом она бросилась на скамейку и, закрыв лицо руками расхохоталась. Но тут же, внимательно посмотрев на меня, добавила уже совсем другим тоном: «Я наверное кажусь тебе дурочкой и у тебя возникло много серьезных вопросов ко мне, например, почему я так радуюсь, что убежала из дома и какие у меня отношения с мужем. Но заранее предупреждаю тебя, что на эти вопросы я отвечать не буду. Не буду и все!» В ответ я мог только продекламировать: «Платье носит она полуклешем и вертлявая, как стрекоза».

– Это из какой-то блатной песни?

– Да, но тут в нескольких словах вся ты.

Ане это понравилось.

– Скажи мне еще какой-нибудь комплимент, – попросила она.

– У меня такое впечатление, что для тебя наступила одна из тех редких минут, когда ты не чувствуешь на себе тяжести жизни, которая каждый день давит на всех. Теперь ты сбросила с себя этот груз и, кажется, что ты, как стрекоза, будешь носиться над землей и твои крылья будут пронизаны солнечным светом.

– Несколько тяжеловесно, но на первый раз сойдет.

– Знаешь, я хотел бы сказать тебе много прекрасного, но язык мой – враг мой, он путается в каких-то неясных образах и говорит совсем не то, что надо выразить. Хотя в мыслях – нет, опять не то – в образах, в представлениях ты являешься мне очень светлой и легкой, почти невесомой, – отсюда и сравнение со стрекозой. Но лучше я не буду говорить тебе комплиментов по заказу, а когда мне что-нибудь само придет в голову, я тебе скажу и тебе это понравится.

– Почему ты решил, что мне обязательно понравится? Ты наверное стихи пишешь?

– Пишу.

– Прочитай мне что-нибудь.

– Мне трудно подобрать стихотворение, которое мне теперь было бы не стыдно читать. Я пишу с большими перерывами: то чуть ли не каждый день по стиху, а потом два или три года ничего.

– В шестнадцать лет ты писал – наверное, обо мне? И она лукаво улыбнулась.

– Да, о тебе. Только не проси – я все равно читать не буду. Все мои стихи того времени – подражательные. Давай лучше оставим эту тему.

– Ладно… Так куда же мы пойдем?

– Ты сама решай.

– Я хочу в ресторан.

И тут не знаю, зачем, совершенно не в тон разговора, ни к селу, ни к городу у меня с языка сорвался вопрос: «На деньги мужа?»

Казалось, в одну секунду между нами было все кончено. Аня нахмурилась, даже покраснела от гнева и сказала уже совсем другим, сухим, чужим голосом: «Ну тогда нам больше не о чем разговаривать. До свидания».

Я схватил ее за руку: «Аня, прости, я вовсе не хотел этого говорить… Я сам не знаю, почему… В таких случаях говорят: бес попутал. Я думал… У меня денег немного есть, но мне было бы неудобно…

– Пусти мою руку!

– Анечка, я никогда… Ты понимаешь? Я все эти годы столько думал, мечтал о тебе. И вот мы встретились, чтобы расстаться. Я не отпущу тебя, пока не простишь. Хочешь, я на колени встану. Я люблю тебя больше жизни.

Должно быть, у меня был такой жалкий вид, что Аня смягчилась: «Ну ладно. Только если еще раз будут подобные замечания, пеняй на себя». Я поцеловал у нее руку и заглянул ей в глаза. В них уже не было гнева, но зато не было и прежней радости. Я старался ее развлечь, рассмешить. Вспоминал какие-то смешные истории, которые в тот момент казались мне совершенно не смешными. Направляясь сами не зная куда, мы незаметно перешли мост и очутились у пристани. Аня предложила: «Давай сейчас на речной трамвай и доедем до парка культуры. А там погуляем немного и зайдем на речной трамвай и доедем до парка культуры. А там погуляем немного и зайдем в какое-нибудь летнее кафе или ресторанчик на свежем воздухе под тентом. В обычных ресторанах сейчас душно и всегда накурено». Как я обрадовался, что она не оставила свою идею о ресторане. Значит, она больше не сердится на меня.

 

На теплоходе пассажиров было совсем мало. Мы устроились наверху, на одной из задних скамеек. Кругом никого. Москва знакомая нам с детства, но с реки вечно новая медленно проплывала с обеих сторон. Вот Василий Блаженный, Кремлевские стены и башни, златоглавые соборы и колокольни, Софийская набережная с особняком английского посольства, Каменный мост, а за ним громоздкий серый дом, прилепившийся к кинотеатру «Ударник» и напротив недостроенный фундамент Дворца Советов. Далеко впереди, за широким плесом как будто висящий на ниточках Крымский мост.

Аня почему-то все время молчала.. Вдруг она, не отнимая своей руки, и улыбнувшись совсем уже по-другому, чем раньше, как-то загадочно, сказала: «Вот ты говорил, что любишь меня больше жизни. Помнишь стихотворение Шиллера “Перчатка”. Так вот, там рыцарь не боится войти к зверям, чтобы вернуть уроненную перчатку любимой женщины. А ты бы смог сейчас, сию минуту броситься в воду ради любви ко мне?» Я рывком встал и перешагнув через перила, очутился на краю палубы. Я плаваю хорошо, но клянусь, если бы я даже совсем не умел плавать, то не раздумывая бросился бы в воду. Однако я не успел сделать последнего шага. Аня обхватила меня сзади руками и изо всех сил пыталась втащить обратно. Я перелез через перила и сел рядом с ней. Но она не отпускала меня, крепко обнимая руками и прижимаясь щекой к моему плечу. В ее глазах, как капли речной воды под солнцем, блестели слезы.

– Какие мы дурачки, – произнесла она наконец. – Я – что сказала тебе такое, а ты – что собирался прыгнуть в воду. Но я никак не думала – честное слово – что ты на это решишься. Скажу откровенно: я разозлилась на тебя, когда ты спросил про деньги мужа, и хотела посмотреть, как ты будешь выкручиваться, когда я предложу тебе отдать жизнь за меня.

– А что бы ты сделала, если бы я успел прыгнуть?

– Схватила бы спасательный круг и прыгнула бы за тобой.

То, что я ощутил в этот момент, невозможно передать словами. Был ли это сон или сказка?

– Аня, ты не разрешила мне спрашивать о твоих отношениях с мужем. Но я хочу задать один единственный вопрос: ему ты устраивала подобное испытание?

– Не совсем такое, но похожее.

– И он его не выдержал?

– Нет.

– Я спросил тебя об этом только для того, чтобы понять, почему ты не доверяла моим чувствам. Как говорится, обжегшись на молоке… ты знаешь дальше. А теперь доверяешь?

Она молча кивнула головой.

Мы и не заметили, как теплоходик причалил к пристани, где мы должны были выходить. Вдруг Аня толкнула меня: «Бежим вниз, а то не успеем». Досчатый пол дебаркадера, каменная лестница и мы в парке культуры. Я не люблю этот парк. Слишком он напичкан аттракционами, эстрадами, торговыми палатками, кафе и ресторанами, лодочными станциями и другими развлекательными постройками. Из-за этого всего и деревьев не видно. Но есть там два уютных места – беседка на набережной, откуда можно без конца смотреть на искрящиеся волны реки, необычно широкой в этом месте, и еще розарий с огромной каменной вазой посредине и дорожками из мраморных плит. Я увлек Аню в этот розарий: «Посидим здесь немного. В ресторан мы еще успеем». Она удивилась: «Да мы ведь все время сидели». И, немного помолчав, сказала: «А если бы ты бросился в воду, что бы ты стал делать?»

– Доплыл до берега – я умею плавать.

– Но ведь там почти отвесная каменная набережная. Как бы ты вылез?

– Доплыл бы до ближайшей пристани – они здесь на каждом шагу.

– А куда бы ты мокрый пошел?

– А ты? Ведь ты тоже хотела за мной прыгнуть!

– Не знаю. Нас скорее всего забрали бы в милицию.

Мне не нравилось, что она все превращает в анекдот, и я сказал: «Давай забудем об этом».

– Но именно это и позволило нам лучше узнать друг друга, – ответила она, взяв меня за руку.

– Слушай, я много рассказывал тебе о своем детства, а ты никогда.

Она задумалась.

– Да ты и не спрашивал. И потом у меня детство было не такое красивое, как у тебя.

– А какое?

– Ну совсем другое. И даже страшное. Мы были в войну не оккупированной территории.

– Вот интересно. Ну расскажи!

– Я мало что помню. Но кое-что мне мама потом рассказывал в дополнение к моим воспоминаниям, и теперь я сама точно не знаю, что я видела собственными глазами, а что вообразила по маминым рассказам. Перед самой войной мы поехали на Украину в деревню где-то около Винницы навестить бабушку. Она тогда болела. А когда началась война, мы не успели уехать: то ли мама не хотела оставить бабушку, то ли обратная дорога была отрезана. Но мой папа ведь еврей, и мы очень боялись, что его немцы убьют. К счастью, наша деревня стояла вдали от больших дорог, и немцы к нам заходили всего два раза – когда наступали и когда отступали. Но мы боялись, что соседи донесут, что в деревне живет еврей. Ведь некоторые крестьяне ждали немцев, особенно те, кого раньше раскулачивали. Так вот, когда немцы пришли к нам в деревню, папа куда-то спрятался. А пришли они совсем ненадолго – даже не ночевали, небольшой отряд. Они остановились у нашей хаты, постучали в окно и начали кричать: «Матка, млеко, курка, яйка». Это они, когда в Польше воевали, научились так просить. Бабушка вышла и сказала, что даст только одну курицу – у нее их мало, а яйца и молоко сейчас принесет. Один немец зашел в хату, не знаю зачем: чтобы посмотреть, как мы живем или чтобы поторопить бабушку. И вдруг увидел в углу иконы – бабушка была верующая – сняла пилотку и оглядываясь на дверь, зашептал по-русски, чуть не плача: «Я не хочу воевать – у меня пять детей». Бабушка пожалела его и сказала: «А ты молись Богу». И указала на иконы: «Молись, как умеешь». Немец закивал головой: «Да, да, спасибо, матка». Потом бабушка вместе с мамой стали собирать провизию, а в окно застучали: «Ганс, комм хер!» Бабушка и мама вышли за ним. Мама была красивая и немцы сразу загоготали: «А вот он зачем так долго. Но он имеет киндер – дети в дому». Один из них, толстый и красный, наверное, старший по чину, указал на Ганса: «Он поэт, идеалист. Шиллер, Гете, знаешь». А мама добавила: «Генрих Гейне». Но толстый сразу же рассвирепел, погрозил ей кулаком и закричал: «Гейне не есть немецкий поэт. Еврейская морда!» Но, слава Богу, они скоро ушли. Потом папа ругал маму за такую неосторожность – надо бы знать, как фашисты относятся к евреям. А в другой раз было совсем страшно. Нас было несколько детей, мы играли на улице и вдруг, откуда ни возьмись немцы. Они собрали нас, поставили у стены и стали стрелять поверх голов. Мама выбежала на выстрелы, бросилась к немцам, начала их умолять, встала на колени. Тогда один из них сказал: «Шутка», заулыбался, помахал рукой и они ушли. Наверное, куда-то спешили, а то бы так просто это не кончилось.

После этого все мои чувства и все мои слова, которые я говорил Ане до сих пор, показались мелкими и ничтожными. Аня стала для меня вдруг совсем маленькой и беспомощной, мне захотелось взять ее на руки и нести долго-долго. Но говорить в этот момент я не мог, да и не хотел.

– Что же ты молчишь, не ожидал?

– Мне жалко тебя.

– Сейчас жалко? Да это же давно прошло. Я и не переживаю. Просто интересный эпизод…

Наконец мы нашли подходящее кафе, отгороженное от остальной территории парка невысокой железной оградой. Там под большими полосатыми зонтиками стояли круглые столы с голубым покрытием из оргстекла вместо скатерти. На каждом из них лежала коричневая папка с меню, которое Аня тотчас же принялась изучать. К нам приблизилась толстая официантка (благо, посетителей было мало) и молча остановилась в ожидающей позе. Аня заказала шампанское и мороженое, а потом обратилась ко мне: – Может, Мало? Ты хочешь есть? Я не смел ничего просить, да и не до еды мне было в эти минуты. Высокие и узкие фужеры цилиндрической формы на тоненьких ножках и разноцветные шарики мороженого в металлических чашках – как мне все это запомнилось! Я старательно разливал вино, боясь перелить из-за пены. Пузырьки толпой поднимаются к поверхности. Холодное кипение желтоватой жидкости. Тает пена, отпуская в высоту невидимый газ. Неслышный шелест листьев над толстыми стволами, уходящими к небу далекому, бледно-голубому в белоснежных хлопьях облаков. А в недалеком пруду плещется вода под веслами лодок, красными, как гусиные лапки. Веселые лица людей на воде. Лодка туда и сюда. А чуть подальше, за горбатым мостиком лебеди плавают. Но их не видно. Мы проходили мимо них по дороге в это кафе. «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» Все прекрасно кругом. Даже этот нелюбимый мною парк.

– Ты что, заснул? – голос Ани возвращает меня в реальность. – За что же мы будем пить? За встречу? Или за утерянное детство?

– Я смотрю кругом и радуюсь.

– Но на меня ты не смотришь. Возьми на том столе пепельницу – я хочу курить.

– Ты разве куришь?

– А что, тебе не нравится?

Она вытаскивает из сумочки сигареты и спички. Желтая пачка с надписью «Дукат». Тогда это были наши первые сигареты с фильтром. Она зажигает и затягивается. Дым из ее рта. Как это не похоже на нее.

– С сигаретой ты выглядишь взрослее.

– Это плохо или хорошо?

Ее улыбка и глаза, с нетерпением ждущие ответа.

– Для меня все в тебе хорошо.

– Ты врешь, наверное, ты не любишь, когда женщины курят.

– Не знаю, может быть и не люблю. Но к тебе не подходит слово «женщина». В нем есть какой-то пошловатый оттенок: например, вино и женщины.

– А кто же я?

– Ты как весна, которая ни за что не хочет уступить место лету.

Она смеется: «Такой комплимент мне нравится». Потом, немного помедлив снова спрашивает: «Так за что же мы будем пить?»

– Давай за встречу, и еще за то, чтобы ты всегда оставалась такой, как сейчас.

– Какой?

– Ну веселой, радостной, юной, красивой – словами все равно не выразить.

– Давай! И еще за то, чтобы мы эту нашу встречу навсегда запомнили, – чтоб через десять, двадцать лет она всегда нам светила, даже тогда, когда будет очень грустно, скучно, тяжело на душе, когда нечему будет больше радоваться и нечего будет больше ждать от жизни, а тут вспомнишь и утешишься: как все-таки хорошо нам было раньше.

Эти слова она произнесла с чуть заметным оттенком грусти и на лицо ее как будто легкая тень набежала и тут же исчезла, (так бывает, когда солнце в ясный летний день вдруг закроется маленьким полупрозрачным облачком, и тогда ярко-зеленая трава и листва деревьев на мгновенье тускнеет, чтобы потом вновь приобрести свой прежний, радующий взоры цвет). А у меня слезы были готовы навернуться на глаза: значит, она не очень счастлива, а наше теперешнее счастье, как праздник, так быстро проносится мимо, что не успеваешь осознать, как оно огромно и что лучшего и желать не надо было, но вот оно пройдет это счастье и снова потянется, как серая лента асфальта, однообразная будничная жизнь…

Мы пьем Терпкий вкус шампанского, заглушаемый сладостью тающего во рту мороженого. Аня выпивает свой бокал залпом и, едва притронувшись к своей порции пломбира, наливает себе еще.

– Ты что, напиться хочешь?

– Шампанским не напьешься. Наливай себе. Да что ты смотришь на меня так, будто я алкоголичка. Просто вино развязывает язык – беседа становится проще, непринужденнее.

– А у нас разве принужденная?

– Да нет: лучше сказать: откровеннее. Вот ты, например, почти ничего о себе не рассказываешь. Ты с кем живешь? Один с мамой? Женщины у тебя есть? Или были?

– Зачем это тебе?

– А может быть, я хочу тебя соблазнить и быть твоей первой женщиной? И она закатывается смехом. Я поражен ее переменой. Какая-то наигранная развязанность чувствуется во всем ее поведении. Как будто она очутилась в другой компании, где принято вести себя подобным образом. А, может быть, в такой компании ей привычнее. Она выпивает второй бокал, наливает себе третий и закуривает. Тут я замечаю: именно курение больше, чем все другое – жесты, улыбка, интонация – изменяет ее. Она кажется мне теперь какой-то изношенной, уставшей и искусственно бодрящиеся.

– Я не хочу подделываться под тебя и играть роль возвышенной романтической дуры. Наше время не такое и я не такая. И потом я замужем. Я не свободна и не способна наслаждаться раем в шалаше. Как говорится, с милым рай в шалаше, если милый атташе. Но ты на атташе и не тянешь. Вот сейчас мы отлично проводим время, а можно и еще лучше: где-нибудь на пляже или в лесу, мы совсем одни, лежим на песке или на коврике, обнимаемся, целуемся сколько захотим, и никто на нас не смотрит. Красивая природа вокруг, мы любуемся водной гладью, солнцем на небе, ивами, склоняющими к реке пряди своих ветвей – видишь, я тоже умею говорить поэтическим языком, – но поэзия хороша лишь до поры до времени. Наступает вечер и в голову, особенно тебе, мужчине, да и мне тоже, лезут совсем другие мысли: как бы нам вместе провести ночь…Нельзя терять времени, то, что я тебе сказала, можно осуществить через день или через два, а дальше все закрутится по-иному – муж приедет, дочка заболеет, у меня появятся другие дела. Или другие мужчины. Тут она кокетливо взглянула на меня, как бы приглашая к более активным действиям. «Давай выпьем для успокоения, – говорю я, чувствуя, что и мне вино начинает ударять в голову, хотя я и второй бокал еще не могу осилить. А она уже наливает себе четвертый, опять залпом выпивает его и затягивается не успевшей еще погаснуть сигаретой:

– Почему для успокоения, скорее, наоборот, для возбуждения.

– Ты и так уже возбуждена.

– А ты?

– Я имею в виду не половое возбуждение, а нервы. Ты нервничаешь.

– Не будем заниматься самокопанием. Давай лучше закажем еще одну бутылку шампанского, а то здесь – и она стучит ложкой по стеклу – уже совсем немного осталось.

– Да ты лучше сначала докончи мороженое. И закажи что-нибудь поесть, хотя бы фрукты.

– Официант! – кричит Аня неестественным для нее голосом и машет рукой. – Нам еще одну бутылочку шампанского и фруктов каких-нибудь, – яблок, апельсинов или винограду.

Официант медленно приближается и, как мне кажется, с укором смотрит на нас:

– Фруктов у нас нет, девушка, а шампанского сейчас принесу.

– А что у вас есть поесть?

– Салат «Оливье» из кур, рыба заливная, люля-кебаб.

– Ну несите салат «Оливье» и еще мороженого. А тебе… ты ведь наверное проголодался, – и она гладит меня по руке – люля-кебаб принесите ему.

Мы сидим некоторое время молча и не пьем. Разрядка. Лицо у Ани раскрасневшееся, сигарету она держит в руке, но ко рту не подносит, взгляд устремлен вдаль, недавней развязанности как не бывало, думает она о чем-то своем и меня как будто не замечает. Как она быстро меняется! И вдруг – словно очередную маску с себя сорвала, – передо мной опять прежняя Аня: улыбка озорная, почти детская, довольная, только щеки раскраснелись и глаза выдают, что алкоголь еще не выветрился, но настроение уже совсем другое – ни следа наигранного цинизма – налета того общества, в котором она находится или думаю, что находится в последние годы. Вспоминаю свой комплимент: весна, которая ни за что не хочет уступить места лету.

– Здорово я тебя разыграла? А ты и вправду подумал, что я легкого поведения. Ну сознайся, подумал так?

– Нет, не подумал, но подумал, что у тебя в семье что-то не в порядке, поэтому ты и нервничаешь.

– Ну, об этом мы не договорились не говорить. Хорошо звучит: договорились не говорить.

– Я все время смотрю на тебя и думаю: какая ты есть на самом деле?

– А ты догадайся!

Я допиваю свой бокал, но не наливаю ни себе, ни ей. Пусть будет передышка. Теперь мы не пьем, а едим. У Ани, кажется, появился аппетит. И слава Богу. Как хорошо, что она успокоилась. Боюсь возобновить разговор, чтобы не помешать ей. Пусть поест побольше. Тогда вино перестанет действовать. Или, по крайней мере, будет действовать не так сильно.

А она уже заметила мой взгляд:

– Ты что смотришь на меня и молчишь?

– Молчу, чтобы дольше был перерыв между бокалами.

– Но ведь у нас еще целая бутылка. Хотя мне не хочется больше пить.

– Знаешь, что я придумала: я сейчас рассчитаюсь и скажу, чтобы официантка оставила эту бутылку на потом. Мы погуляем часочек и вернемся сюда допивать вино и доедать мороженое, которое нам еще не принесли.

Она подзывает официантку и договаривается с ней. Та, сделав на миг удивленные глаза, тут же соглашается, потому что при расчете получает значительно больше положенного. «На деньги мужа», – мелькает у меня в голове, но теперь я уже ни за что не повторю этих слов.

Мы гуляем по парку и целуемся. Потом выходим на набережную, долго стоим у реки, облокотившись на парапет. Вечереет. Я держу ее руку в своей. Мы смотрим на волны, лениво расходящиеся от движения речных трамваев. Я говорю Ане: Метерлинк где-то писал, что с близким человеком легко молчать, не надо заполнять словами пустоту общения. Она кивает головой и прижимается к моему плечу. Нежность…

Мы возвращаемся в кафе. Пьем шампанское, но уже понемногу. Я доволен, что лихорадочное опорожнение бокалов прекратилось. Мы разговариваем о многом и о разном. Нам стало легко говорить. Разговоры влюбленных – это как музыка в кинофильме. Без нее можно было бы обойтись, но она усиливает действие. Но можно ли нас назвать влюбленными?

Аня все-таки постепенно пьянела. Вдруг она резко придвинулась ко мне, схватила меня за руку и с каким-то надрывом, как бы освобождаясь от тяжести долго скрываемого страдания, сказала:

– Хочешь, я расскажу тебе, как я живу с мужем. Мы не любим друг друга и время от времени друг другу изменяем. Сначала он завел себе женщину и хоть он скрывал это, мне рассказали. А я не такая, чтобы в долгу оставаться, я тоже нашла себе любовника.

– Так чего же вы не развелись?

– Ну, как тебе сказать – из приличия. Он не хотел скандала – он известный музыкант, а я привыкла жить за его широкой спиной, т. е. обеспечено. Кроме того, и дочке было бы хуже – она любит его. «К тому же с старыми взглядами могла обидеть мать».

– Это Есенин.

– Не важно, не перебивай! Вот мы и живем, делая вид, что все нормально. Сначала, правда, он мне нравился. Нас сосватали – евреев до сих пор еще сватают. Но если бы он мне не нравился, я бы ни за что за него не вышла. Он интересный человек, талантливый, превосходный рассказчик с юмором, следит за собой, хотя ему уже около сорока лет, зарабатывает хорошо, не злой – ну чего же еще надо для жизни? Но бабник.

– А ты?

– Что я?

– Ты говорила о любовниках.

– Не делай страшные глаза, в артистических кругах это часто бывает. Но большого чувства у меня ни к кому не было.

– И ко мне?

– Ну вот ты и расстроился, чуть не плачешь. К тебе совсем другое: тут и милые воспоминания юности, и общность интересов, а главное, что ты меня любишь, а я до сих пор ничего подобного не встречала. Я не знаю, что такое любовь. Любовь – это наверное что-то слишком большое, великое, то, что раз в жизни и на всю жизнь, а я про себя этого сказать не могу… пока не могу.

– Значит, я для тебя только отвлечение и развлечение?

– Не смей так говорить, а то я поссорюсь с тобой. Поживем – увидим. Или ты не хочешь?

Игра слов. И ее игра. Она опять надела на себя маску циничной женщины. Для чего? Чтобы скрыть свою безрадостную жизнь? Или чтобы раздразнить меня? Но после такого откровенного признания ей вряд ли до шуток. А она, как бы прочитав мои мысли, отвечает на них:

– Не ломай себе голову, что я из себя строю и какая я на самом деле. Я и такая и такая. И весна, и лето, и осень. Нежная, злая, веселая, циничная – все вместе. Двуликий и или даже трехликий, четырехликий Янус.

– Кто-то сказал, что человек – это полузверь – полуангел.

– Вот именно. А разве ты не такой же? Скажи честно, только не выкручивайся: ты хотел бы сейчас быть моим любовником?

– Я хотел бы быть с тобой навсегда, на всю жизнь.

– Это глупая романтическая утопия. Лет через пять ты женишься на другой, скорее всего, тоже по любви, и я для тебя ровно ничего не буду значить.

– Но ты же сама прдлагала выпить за то, чтобы мы навсегда запомнили нашу встречу и потом ты сказала, что любовь – это то, что раз в жизни, больое, великое.

– Да, но одно дело – красивое воспоминание, а другое – вечные чувства. Если они и бывают, то один раз в сто лет и на сто тысяч человек. Даже из литературы мы знаем, что даже самая большая любовь со временем проходит. Так что, если у нас сейчас что-то похожее на любовь, надо жить настоящим и не думать о будущем.

– Один мой знакомый рассказывал, что если замужняя женщина в доме отдыха захочет сойтись с мужчиной, то она отдается ему в первый же день, чтобы не терять остальные двадцать девять.

– Не злись, не надо. Я от тебя ничего не скрываю, говорю все, что думаю, а ты в ответ хочешь сделать мне больно.

Опять ее нежное прикосновение к мой руке. И беспомощный взгляд широко раскрытых глаз. Меня всего перевернуло. Я хотел оправдаться, утешить ее, но слов не понадобилось – она все прочла на моем лице.

– Ну ладно, не будем об этом. Я просто слишком много выпила. И все, что сидит во мне, полезло наружу: и плохое и хорошее. Я завидую тебе, что ты можешь смотреть на жизнь сквозь розовые очки. И, может быть, из зависти стараюсь тебе противоречить. Помнишь: давным-давно, когда я рассказывала тебе «Превращение», как ты придумал конец, в котором таракан улетел в голубое небо. А я сказала, что тараканы не летают. Такие мы разные – и тогда и теперь.

– Ты всегда пьешь так помногу?

– Нет, но иногда случается. Знаешь, я устала. Пойдем домой!..

Мы шли через парк, пробудившийся от ленивого дневного полусна. Вовсю крутились аттракционы, гремел военный оркестр, раздавались голоса массовиков-затейников, усиленные громкоговорителями. Аллеи заполнились гуляющими. Аня крепко держала меня под руку, потому что ступала нетвердо. Я надеялся, что вечерняя прохлада ее отрезвит, но в метро она заснула. Она сказала, чтобы я проводил ее не туда, где она жила с мужем, а в квартиру ее матери, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь из соседей увидели ее нетрезвой. А я был рад побывать еще раз около ее старого дома – дома нашей юности и наших встреч. Сиреневый вечер. Желтые огни распахнутых настежь или плотно закрытых окон домов. А высоко-высоко над ними чуть заметный серебряный огонек первой звезды… Подъезд и в нем заспанный вахтер, который без слов нас пропустил. Лифт поднимается легко, как отпущенный воздушный шарик. Ее дверью Чуть слышный звон ключей и щелканье замка. Черная пасть приоткрытой двери. Аня… ее тонике руки обнимают меня и ее ласковые темные глаза совсем близко. Ее голос на этот раз без тени развязанности: «Может, зайдешь? Дома никого нет». Мое нечеловеческое усилие не зайти:

– Анечка, давай я приду к тебе завтра. После всех наших разговоров я не хочу воспользоваться тем, что ты выпила… и я выпил. Чтобы мы проснулись завтра утром и пожалели о том, что было, что будет между нами.

– Ну, как хочешь.

Я целую ее в глаза: «Чтобы ты вспоминала обо мне». Ее улыбка в последний раз. Дверь захлопывается. Я один. И опять, как зажженный факел в моей голове светятся слова поэта: когда человека любишь, хочется, чтобы он ушел, чтобы о нем помечтать…

 

На другой день я не решился позвонить Ане утором, – путь выспится. Но когда часов в девять утра у меня зазвонил телефон, я не сомневался, что это она. И я не ошибся. Утренняя свежесть ее голоса:

– Ну как самочувствие?

– Прекрасное. Когда встретимся?

– Сегодня. Ты же сам хотел прийти ко мне. Часов в пять.

– Почему только в пять?

– Секрет.

Я был на верху блаженства: запомнила, что я сказал ей на прощанье и приглашает в гости. Но что будет дальше? Мне становится тошно от одной мысли, что мне придется делить Аню с бабником – ее мужем, для которого она – всего лишь красивая вещь, потребительная стоимость. Этот марксистский термин мен казался очень подходящим в такой ситуации. Как он смеет ложиться с ней постель, не любя ее. Кто-то сказал: от ревности не умирают, от ревности убивают. Да, действительно, я готов был убить ее мужа и всех ее любовников. Эти чувства отравляли мне радость предстоящего свидания. Но может быт, Аня права: надо жить настоящим и не думать о будущем… Не могу сидеть дома до пяти часов. Выхожу побродить по улицам. Старые улицы Сокольников. Улица – значит «у лица». У каждой из них свое лицо. Тут больница за белым каменным забором, а напротив – кирпичное здание школы. Там одни деревянные двухэтажные и одноэтажные дома, в одном из них продуктовый магазин, а напротив зеленая овощная палатка. В детстве долго стоял там в очереди за картошкой. В палатке торговал толстый краснолицый и седой продавец, который нередко обвешивал. Во дворах растут большие тополя. К ним привязывают веревки для белья и детские качели. Следы от веревок на стволах. Сколько раз я ходил по этим улицам и переулкам наедине со своей любовью. Некоторые, давно знакомые мне дома, связаны с особенно яркими воспоминаниями детства и юности. Но сейчас мне не до воспоминаний. Сейчас каждый дом как будто радуется моей радостью или тревожится моей тревогой.

Но вот время ожидания, казавшееся мне бесконечным, прошло. Я стою у ее двери. Звоню. Быстрые шаги в таинственной тишине скрытой аз дверью квартиры. Поворот ручки замка. Электрический свет в просвете. Полсекунды, четверть секунды и Аня снова передо мной. На ней темное платье, в котором она кажется еще тоньше, как тростинка. Я попускаю глаза. Ее ноги в шерстяных чулках и домашних туфлях. Ей наверное холодно дома.

– Да что же ты не входишь и молчишь?

– Не знаю, как вести себя с тобой.

– А что случилось?

– Ничего. Я пытаюсь угадать, какой лик Януса ты сейчас ко мне повернула.

Она смеется: «Пойдем в комнату». Я вхожу. Коридор с тусклой лампочкой под высоким потолком, вешалка, большое зеркало в темной раме напротив, встроенные шкафы, дверь на кухню с матовым стеклом. И наконец комната. Тяжелая мебель конца сороковых годов. Ведь я был здесь шесть лет тому назад – один-единственный раз. Пианино я помню. И пузатый диван. И круглый стол, покрытый узорчатой серовато-коричневой скатертью с кистями.

– Ты сто так внимательно все осматриваешь? – спрашивает Аня.

– А ты разве не помнишь, что я был у тебя?

– Не помню.

– Когда мы занимались вместе там, во дворе, за столиком, ты сказала, что у тебя нет какого-то учебника и я принес тебе его.

– Совсем забыла. Ну и что?

– А то, что я теперь вспоминаю, какая была твоя квартира тогда, и что из прежнего осталось в ней теперь.

– Ну да – пианино, стол, диван, но разве это важно?

– Для меня встреча с твоей прежней квартирой – это встреча с тобой 16-летней.

– А вот на стене моя фотография того времени – мама сохранила.

На стене Аня снята во весь рост, в темном платье, только волосы длиннее.

– Ну, что похожа?

– Ты почти такая же. Только не думай, пожалуйста, что я хочу сделать тебе комплимент. А платье на тебе то же самое, что и на снимке?

– Ну вот еще, буду я столько лет носить одно платье! Ты, как всегда, все идеализируешь. А теперь пойдем на кухню. Я открываю дверь и вижу столик, заставленный дорогими закусками, а в центре высокая конусообразная бутылка с каким-то темным заграничным вином. Аня берет меня под руку и говорит:

– Вот мой секрет – почему я не хотела встретиться с тобой раньше. Это я все для тебя приготовила.

Я хочу поцеловать ее в знак благодарности, но она отстраняется:

– Давай сначала поедим.

Что значит «сначала»?

Мы садимся за стол. Аня хочет налить вино в хрустальные рюмки, но я говорю:

– Может быть, на этот раз без выпивки?

– А что, ты боишься, что я опять напьюсь? Обещаю, что сегодня буду пить немного.

Некоторое время мы молчим. И вдруг я решаюсь:

– Ты помнишь, что ты мне вчера рассказывала?

Аня хмурится:

– Да, помню, про мужа. Но мне не хотелось бы начинать с выяснения отношений.

– Это не совсем то. Ты знаешь, как я тебя люблю, но мне тяжело, что ты размениваешься на таких мелких людей.

– А что ты мне можешь предложить? Разойтись и выйти за тебя замуж? Я на это никогда не пойду. Хотя бы из-за дочки и из-за мамы.

– Но неужели тебе не противно ложиться в постель с человеком, который спит с другими женщинами?

– Но я ведь тоже сплю с другими мужчинами.

– Ты делаешь это, чтобы забыться или отомстить. Но я думаю, если бы у тебя с мужем было все в порядке, то ты не ходила бы к другим мужчинам.

– Кто знает! Может быть, тогда он бы мне раньше надоел, чем я ему.

Опять маска-карикатура на саму себя. Или наоборот: маска – ее детская веселость и нежное, ласковое обращение ос мной.

– А если бы он бросил тебя?

– Зачем фантазировать: если бы да кабы? Скажи, где бы мы с тобой стали жить? В одной комнате с твоей мамой в коммунальной квартире? А мою дочку куда денем? Сюда тебя моя мама ни за что не пустит. Тут брат мой еще прописан. Он теперь в армии.

– И еще отец твой тут прописан, – отзываюсь я, как эхо.

– Мой отец умер.

Я чувствую, что надо переменить тему. Но я не в силах.

– Знаешь, я не могу приходить к тебе, как вор. Это унизительно и для тебя и для меня. Пусть другие, для которых ты только удовольствие, пользуются тобой, потребляют тебя, а я не хочу. Мне жалко тебя, потому что эти люди, недостойные…

– Я в жалости не нуждаюсь.

Опять сухость и раздражение в ее голосе, как тогда, когда я упомянул о деньгах ее мужа. Но теперь она не просто рассердилась, как в тот раз, – она разочарована. И тут уже извинениями не отделаешься. Конечно, не ради развлечения и легкого флирта она пригласила меня к себе. Но и не для того, чтобы слушать мои разглагольствования о морали. Из вчерашней встречи можно было бы заключить, что я значил для нее больше, чем очередной любовник. Ее слезы на теплоходе. И ее слова: если у нас сейчас что-то похожее на любовь… И еще: «Я от тебя ничего не скрываю, а ты в ответ хочешь сделать мне больно». И ее беспомощный взгляд. Все это пронеслось в моей памяти в одно мгновение. Я испортил ей праздник – маленькое счастье, которое началось вчера. А это угощение! Она хотела сделать мне приятное. Нетронутые блюда на белой клеенке с ярко-красными цветами. Нельзя так просто уходить – нужно хоть немного поесть для приличия… Для приличия Аня не расходится с мужем… Как закончить это бессмысленное сидение за столом? И говорить не о чем и молчать невозможно. Но Аня и здесь находит выход.

– Давай послушаем музыку. Ты что любишь, классику или эстраду?

– Что ты сама хочешь.

– Я хочу Баха.

Она приносит проигрыватель и ставит его на широкий подоконник. Затем уходит и возвращается с пластинкой.

– Эта французская сюита. Я очень ее люблю.

Мы слушаем. Когда музыка заканчивается, я говорю:

– Я знаю это произведение. И тоже люблю его, но не всё. Там есть место, которое вызывает у меня такой образ: солнце только что вышло из-за тучи после дождя, капли воды на оконном стекле как будто стекают по самому солнечному лику – улыбка после плача.

– Говорят, что если кто воспринимает музыку через образы, – отвечает Аня, = тот недостаточно глубоко ее чувствует.

– Пусть так. Но я воспринимаю ее только через образы. Хочешь, я расскажу тебе об одном современном произведении – названия его я не помню, но впечатление от него незабываемое. Сначала звучит красивая, светлая мелодия, похожая на женский голос или на звон колоколов, с каждой минутой она становится все прекраснее, наконец достигает своей высшей точки так, что ты просто не можешь оторваться – слушал бы и слушал без конца. И в этот момент в ней проступает какая-то тревога, предчувствие чего-то недоброго, страшного, как будто песня или колокола звучат в кромешной тьме, из которой вот-вот должно появиться чудовище или дьявол. Тревога постепенно нарастает, она превращается в жалобу или в мольбу о помощи, и вдруг в ответ на это раздается короткий звук, похожий на рычание зверя, некоторое время его больше не слышно, но его ждешь, и он повторяется. Затем все чаще и чаще. Неожиданно рычанье превращается в новый мотив, контрастирующий с тем первым. Этот мотив похож на порывы сильного холодного ветра, на вой вьюги или пляску ведьм. Он перебивает первый, иногда совсем заглушает его и тот начинает звучать еще жалобнее. Но самое интересное, что второй не вытесняет первого совсем, а постепенно с ним смешивается и превращается во что-то вроде разгульной песни и становится уже не страшно, а грустно, что исчезло самое возвышенное и красивое и заменилось чем-то пошловатым, обыденным и унылым.

– Что же это могло быть?

– Скорее всего, это просто человеческая жизнь. Вот и наша встреча началась так необыкновенно, почти чудесно, а закончилась таким нехорошим тяжелым разговором.

– Но ты ведь сам начал его!

– Я, как Икар, полетел к солнцу, но крылья растаяли, и я обрушился вниз.

– Значит не надо было забираться на такие высоты!

Аня смягчилась. И она удерживает меня на краю пропасти. Пропасти неминуемой разлуки. На этот раз навсегда. Мы продолжаем не начатый обед или ужин: густое красное вино в крошечных граненых рюмках, семга и сырокопченая колбаса, исчезнувшая в последнее время с прилавков.

– Где ты это достаешь?

– В спецраспределителе. Моя мама прикреплена к нему.

Еще одна перегородка между нами. Ее мама не пустит меня сюда. Даже если бы Аня не была замужем.

– Ты что опять помрачнел?

– Думаю о красной рыбе и копченой колбасе, которых нет теперь в магазинах.

– Мелочи жизни!

Для меня не мелочи. Ее семья относится к классу (слою, прослойке) людей, имеющих доступ к закрытым магазинам, комфортабельным квартирам и прочим материальным благам, недоступным для большинства. Я не завидую этим людям. Мне неприятно только, что Аня усвоила их привычки, мораль и ценности…

Гроза прошла. Вновь выглянуло солнце, как в той сюите Баха. Его лик, омываемый слезами дождя. Мы снова рады друг другу. Тишина квартиры, в которой кроме нас никого нет. Толстые каменные стены хранят тайну нашей встречи. Не думать о будущем. Клеопатра. Или царица Тамара. Чтобы провести с ними ночь, мужчины решались на казнь. Какой будет наша ночь? Первая и последняя. А после нее казнь разлуки. Лучше умереть на следующий день, чем постоянно сознавать, что твоим сокровищем будет обладать другой. Другие. Незаживающая рана. Лисенок, которого ты, как спартанский мальчик, скрыл под одеждой, чтобы его не увидел учитель, и который поедает твои внутренности. Но не проронить ни слова. Не думать о будущем…

Вдруг телефонный звонок. Длинный, междугородний. Аня: «Это муж». Телефон у них на кухне. Их разговор. Трубка у этого аппарата необычно громкая и я все слышу.

Он: Привет! Вот ты оказывается где. А я вчера весь день тебе звонил и сегодня. Но тебя нет дома. Я завтра прилетаю в десять утра. Значит дома в двенадцать. А почему ты у мамы? Наверное любовника принимаешь.

Аня (не моргнув глазом): А ты как думал? Самое время.

Он: Ну, ну! А на какой стадии? До или после?

Она: в самый разгар.

Он: Значит я помешал? Ну извини.

Она: А на твоем фронте какие успехи? Наверно уже не одну трахнул?

Он: Как минимум пять. А кроме шуток, очень соскучился по тебе. Хочу тебя…

Тут я не выдерживаю. Поклонники Клеопатры шли на казнь ради любви. А я отказываюсь от любви ради казни. Своего и его. Отомстить за растоптанную чистоту. Уничтожить морально, если не могу физически. Вырываю у Ани трубку.

– Слушай ты, кобель. Ты не стоишь ее мизинца, хоть и называешься мужем. Сходи на Невский, поищи проституток себе. По одному твоему голосу видно, в какой ты грязи извалялся.

В трубке пауза. Затем он отвечает спокойным, насмешливым тоном:

– А ты, мальчик, я вижу очень влюблен в мою жену и ревнуешь. Но она тебе не отдалась, вот ты и злишься. И не отдастся – я же ее знаю. Ей такие, как ты ни на хрен не нужны. Она с тобой играет, как с мячиком, а ты и губы раскатал. Знаешь, как в песне поется: понапрасну, Ваня, ходишь. А подслушивать разговоры между женой и мужем нехорошо. Я твоей маме пожалуюсь. Дай-ка мне теперь Аню.

Я кричу: «Перебьешься» и бросаю трубку. Некоторое время мы молчим. Думаем каждый о своем. Я: что теперь все окончательно разрушено и мне ничего больше не остается, как уходить, а она, наверное, о том, как будет объясняться с мужем. Аня нарушает молчание:

– Ты ведешь себя, как маленький. Зачем было портить всем настроение, и в первую очередь самому себе. Мы с ним все время так шутим.

– Пусть он хоть один раз в жизни услышит правду о себе.

– Ты думаешь, это его заело? Да плевать он хотел!

– Аня, я пойду. Действительно, зачем портить всем настроение?

– Ну куда ты бежишь. Посиди, ведь он не сегодня приезжает.

Но это говорится уже без всякого энтузиазма. Видимо огонек чего-то похожего на любовь в ней погас. Вот он – день казни. А счастливой ночи так и не было.

– Аня, прощай. Извини за все. За то, что я не могу смотреть на жизнь проще.

– Зачем так торжественно: прощай? Пройдет какое-то время и мы еще увидимся.

– Я думаю, не увидимся.

– Ну, как хочешь.

Я закрываю за собой дверь. Если бы Аня удержала меня, позвала обратно. Но дверь остается закрытой. Я медленно схожу вниз по лестнице. И с каждой ступенькой тает надежда.

………………………………………………………………………………………………

 

На другой день я в лесу. В том самом, до которого можно доехать от моего дома на трамвае. Черкизовский лес. Вокруг меня березы. Две из них почти касаются друг друга у подножья, а выше стволы их расходятся. Две девочки взялись за руки и, откинувшись всем телом назад, кружатся на месте. Я поцеловал одну березку так нежно, как не целовал даже Аню. Издали дерево казалось одушевленным, как человек, но губы коснулись жесткой сухой коры, которая ничего не чувствует. Сажусь на пенек, потемневший от времени. У самых ног крохотный дубочек – всего пять листьев, но они уже тронуты какой-то ржавчиной. Болезненный ребенок. Кричит где-то ворона – город близко. В дальнем лесу ворон не бывает. В длинной спутанной траве что-то шуршит, и не пойму откуда раздаются тонкие посвистывания. Оглядываюсь с недоумением: свист на земле, а не на ветках. Оказывается это целая стайка лесных мышей куда-то переселяется. А я сначала думал, что это синицы. Опять около меня зашуршало и запищало на этот раз громче обычного. Маленький мышонок заблудился и тревожно зовет своих… На руке у меня сидит комар и все глубже впивается в кожу своим хоботком. Не хочу сгонять его, хотя чувствую легкий укол. Тонкое серое брюшко раздувается, наполняется кровью. Вот оно стало красным и толстым. Тяжелым. Иногда комар так напивается крови, что не может потом улететь. Но этот спокойно, неторопливо вытаскивает наружу шприц хоботка и легко улетает. Он сыт, наверное, на целый вечер, а может быть, и на завтрашний день. Солнце уже опустилось довольно низко. На поляне, где я сижу тень, сырость, а на стволах берез у вершин розовые блики… Хорошо, когда не любишь никого, кроме леса. Он и в горе утешит, не сказав ни одного слова в утешение. И на этот раз он успокоил меня, рассказав еще один рассказ из своей жизни. Лес никогда не устает открывать свои тайны. Даже про одни и те же вещи он говорит каждый раз по-новому, когда бы ты ни пришел его слушать. А если тебе не до его тайн, он замолкает. И снова начинает говорить, когда ты обратишь к нему свой взор и слух. Но если какой-нибудь рассказ оборван на полуслове, он никогда не повторится. Вместо него будет другой.

Сейчас 243 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход