1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Египет. Рассказ Николая Зайцева

ishod-evreev—    Мне кажется, что я жил в то время, когда мы вышли из Егип­та. Мы долго шли по раскаленной пустыне, мучаясь от жары. Никто не знал, куда мы идем. Этот путь был таким долгим, что я не пом­ню, куда же мы пришли. Неужели мы пришли сюда? — говорил Со­ломон, наш сосед, спрашивая кого-то и себя, мастер по разговорам и немного портной.

—   Ну что ты брешешь, Соломон! Сколько я знаю, ты родился в этой улице, в этом доме, от нашей женщины и ее русского мужа. Какой тебе Египет, откуда там русские? Как там тебе могло родиться? Потом, как ты мог в то время перейти океан, тогда, наверное, даже ко­раблей не было?! Я тебе удивляюсь, Соломон, ты бы так шил, как раз­говариваешь, — вступал в полемику заказчик, пока Соломон латал его праздничный лапсердак. Но, латая одежку, Соломон не унимался:

—   Тогда откуда взялись евреи?

—    Откуда? Евреи родятся везде, где есть люди. На одну тысячу любого народа обязательно родится один еврей. Так заведено Бо­гом. А что, Соломон, разве у тебя нет других ниток для моего кос­тюма? Они же совсем другого цвета, — нервно взвизгнул клиент.

— Ну что вы говорите? Что я буду делать другой цвет? Будь

я слепой, и то бы так не сделал. Просто в комнате всё кажется другого цвета, а вот на улице другое дело. Вам же ходить в субботу по улице в этом костюме, и будет в самый раз. Вот, взгляните в зер­кало на ваше лицо. Оно серое, будто у вас уже разложилась печень. А вот на улице оно еще вполне нормальное. Дай Бог вашей печени здоровья. У меня тоже печенка пошаливает, и все от проклятой ра­боты. Целый день, согнувшись, каково ей там? Вот разогнешься, выпьешь стаканчик, и всё нормально, и всё на своих местах, — Со­ломон причмокнул на слове «стаканчик» и закатил глаза.

— Дошивай мое дело, Соломон, угощу тебя стаканчиком. Да делай дело побыстрей, а то с твоими разговорами все погреба закроются. С тобой не только горло, желудок засохнет, — клиент облизнулся.

Клиентом был не кто иной, как Гриша Соловейчик. Ох, любят евреи эти птичьи фамилии. Одних Орловых, да не графов, а прос­то разных горожан, в каждом городишке штук по сто. Не говоря про лебедей и прочую живность пернатую. Летать, что ли, все хо­тят? Шли бы в космонавты. Так говорил о них Соломон. А Соло­мон зря не скажет. Он имел самую простую фамилию — Иванов. Соломон Иванов, и всё тут. Если спросят, почему Соломон? мож­но ответить а почему Иванов? Но мы здесь говорим за Гришу. Гри­ша был простым барыгой. Покупал всё что приносили, но никто не видел, чтобы он что-нибудь продавал. Все только и ждали, когда его дом переполнится барахлом и изо всех окон полезут тряпки, утюги, чайники и краденые золотые кольца. Но этого не проис­ходило, и население городка томила эта забота — куда же он всё это девает? Подсчитывались количество скупаемого товара, квад­ратура и объем дома, и выходило, что все это давно должно было оттуда полезть. И что Гриша не должен помещаться в своем доме, тем более его жирная Хайка. Но Гриша входил и выходил из свое­го дома, и ничего оттуда не лезло. Народ волновался, но Гриша был на эту тему неразговорчив. Тем более он ни с кем не дружил. Единственный человек, с кем он общался, был Соломон. Он час­тенько приходил к Соломону что-нибудь починить и всегда рас­плачивался стаканчиком пойла в погребке и, конечно, разговором. Для того и есть портные, фотографы, парикмахеры, чтобы мож­но было поговорить. Где вы видели, чтобы портные, парикмахе­ры молчали? Если парикмахер молчун, какой дурак пойдет к нему стричься? Да будь у него три руки и все золотые, так и будет мол­чать себе в одиночку. Потому к Соломону больше шли поговорить, и Гриша тоже. Хороший разговор дорогого стоит. Так, для дела, прихватывал какую попадется вшивенькую одежку, чтоб Соломон не бездельничал и думал, что его работа кому-то нужна. Нужен был сам Соломон с его неутомимым языком. Вы думаете, что Гриша выйдет в субботу в этом самом лапсердаке с разными нитками? Вы о нем плохо знаете. В субботу Гриша идет одетым как Ротшильд. Хотя бог его знает, как одевается по субботам этот Ротшильд. На­верное, не хуже, чем Гриша.

Вот и сейчас они сидели и болтали.

—   Так что ты там болтал про Египет? — спросил вдруг Гриша.

—   Я не болтал, а вспоминал, — серьезно ответил Соломон. — У меня хорошая память, а помнить удается только людям с хоро­шим мочеиспусканием. Если человек регулярно мочится, он пом­нит все, что было, и все, чему еще быть, если же у него неладно с почками или с мочевым пузырем, то он помнит только о том, когда он в последний раз помочился, и всё ждет, когда эта ра­дость для него повторится. Моча, не находя выхода, гуляет по телу, бьет в голову, и человек безнадежно тупеет. Какой ему Египет, он не помнит имя своей жены, нарожавшей ему кучу детей! Вот ска­жи, Гриша, ты всегда вовремя мочишься?

—  Да, но вот иногда ночью захочется, но сплю я у стенки, а что­бы перелезть через мою Хайку, нужно много сил, это такая гора. Ну а если перелезешь, то разбудишь ее, она начнет ворчать и может это делать до самого утра.

—   Что-что она может делать до утра? — не понял Соломон.

—   Ворчать. А ты что подумал?

—  Я подумал, что потом она обнимает тебя до утра, — подмиг­нул Соломон.

—   Дурак ты, Соломон, хоть и портной. Если моя Хайка об­нимет, то до утра ты уже просто не доживешь. Ты скоро кончишь дело? — спросил Гриша, хотя ему явно не хотелось прерывать этот ученый разговор.

—   Слушай, Гриша, если ты хочешь слушать за Египет, то не пе­ребивай меня своей Хайкой и не кидайся дураками, как бы самому не стать рядом с ними. Да и кто такие дураки? Случалось мне работать в сумасшедшем доме, так они живут там на всем готовом, и при каж­дом нянечка для ухода. Каждый день температуру меряют, не дай бог кто из них заболеет. Как родное дитя берегут. А они, дураки, поплевы­вают в потолок, и вот тебе завтрак, обед, ужин. Еще и салфеточку по­вяжут. А тут целый день, согнувшись, за этой проклятой иголкой си­дишь. Кому за спасибо, кому за стаканчик, какая добрая душа курью ножку принесет. Вот и вся жизнь. А у них там кино, почитай, каждый день, книжки, мероприятия разные, медсестры, что тебе королевны, в белых халатиках, а под ними ничего, сам видал. Вот тебе и дураки. Только кто из нас? — Соломон сделал рукой «вот так».

—   Ну ладно, давай за Египет, — миролюбиво согласился Гриша.

—             А что Египет? Там тоже люди живут. Люди везде живут, Гри­ша. И в пустыне, и во льдах. Это сначала страшно. Выйдешь в пус­тыню — ничего, один песок и жара. Здесь вот, чтобы стенку помазать, песок за деньги покупаешь, а там бери сколько хочешь, хоть дворец из песка строй. А как строить, если печет как в аду? Ночь только и спасает. Прохладно ночью, — портной откусил нитку.

—  Начитался ты книг, Соломон, вот и бредишь. Закончил? Пойдем выпьем по стаканчику, там и договорим, — Гриша под­нялся, сунул под мышку свой лапсердак и пошел к двери.

—   Ну что ж, пошли, видно, так нужно, — обреченно сказал Со­ломон и потянулся вслед за Гришей.

Они пошли по начинавшей темнеть улице. Медленно ступая, как ходят взрослые люди после долгого сидения, о чем-то периоди­чески вздыхая, они подошли к маленькому ресторанчику, который держал залетный кавказец, с внешностью разбойника, по кличке Бу­тыль, так как это одно слово он только и понимал и выговаривал, все остальное объяснял руками — на пальцах. Для работы он держал пару поблекших красавиц, намазанных, как неудачный торт, с девичьим именем Машенька и почему-то одним юношеским — Степа, хотя к объекту названия, судя по его формам, больше подходило что-ни­будь от субмарины или от большой пивной бочки. С этой самой Сте­пой у Соломона были какие-то романтические отношения, но чтобы скрыть это, он повторял при входе в ресторанчик такие слова:

—  Скажите ради Бога, как могло из маленькой девочки, играв­шей в песочек возле своего дома, вырасти такое чудо, как Стёпа? — и качал головой. Но завсегдатаи знали всё и видели, как млеет Степа при появлении Соломона, как наливает ему дармовой ста­канчик. Они спрашивали:

—   Соломон, расскажи, как же ты обнимаешь это создание? Легче обнять необъятное.

—  Что вы понимаете в женщинах? Женщина должна быть большая и теплая. В женщине мужчина ищет свою маму, к груди которой можно прижаться, согреться и забыть всё вокруг. А обни­мать Степу не надо, она так обнимет, что забудешь, кто ты такой. А, впрочем, зачем я вам это рассказываю? Что вы, пьяницы, пони­маете, кроме стакана? Рожденный пить о женщинах не думает, — закончил разгром насмешников Соломон.

Но те не унимались:

—  Ну, прижался ты к своей маме, а что потом? Так и засыпа­ешь, наверное. Такая гора и шевельнуться не шевельнется.

—   Как это Степа не шевелится? Да против нее все ваши под­ружки — мертвые. Стёпа может такой шторм в постели сделать, что соседи из дома бегут, землетрясение думают. А когда тебя этот шторм на берег выбросит, то, как рыба, еще с полчаса бьешься, пока успокоишься. Вы хоть раз такое пробовали? — Соломон рас­топырил ладонь «эх, вы».

—   Ну, раз такое счастье, женился бы. Чего одному-то спать? — уже сочувствовали питухи.

—  Да, глупей вас найти трудно. Зачем я сюда шел? Шел, думал, поговорю, нового чего услышу, а тут жениться советуют. Да если женщина каждый день тебе снится — это любовь, а если каждый день перед лицом мельтешит — это уже нервное напряжение. Так бы и сидел я вам сейчас здесь, женись хоть один раз. Жена и стаканчик совсем не друзья, — философ прихлебнул из кружечки.

—   Ладно, отстаньте от него, придурки. И что вы все про баб хо­тите разгадать? Сами, наверное, живой бабы не видели? То-то всё и расспрашиваете. Вы сами со Степой поговорите, она вам и пока­жет вашу мечту, конечно, за деньги. Лишний стакан не выпьете, зато вещь посмотрите. Настоящую, кудрявую. Может, вы там что-ни­будь еще разберете, — вступил в разговор Гриша. — Мы пришли за Египет разговаривать, а не за баб. Давай, Соломон, чеши.

—   Да разве можно здесь о серьезном говорить? Сколько ост­ряков вокруг! Только Райкина не хватает, а таки все в сборе. Одна у них неудача как Райкин приходит, они уже своими умными го­ловами на столе лежат. Мысли — вещь тяжелая. Какой им Египет, до дому бы добраться, — горестно вздохнул Соломон.

—  Ладно, не грусти, Соломон. Что о них грустить, у них самих борода седая. Им бы грехи отмаливать перед Божьим свиданьицем, а они, знай себе, новые собирают. Старость, она из грехов создает­ся. Один, два, десяток — много, вот и сгорбился, глаза слезятся, а Бог смерти не дает. Грешить умел, когда молод и силен был, вот теперь носи их на себе, те грехи, когда сил нет. Если бы люди не грешили, то и старости не было бы у них. Ну а как не грешить? Мир — чертова карусель, каждому прокатиться хоть раз охота, а там еще раз, и пошло- поехало, глядь, а уже ноги едва держат, руки трясутся, память отшиб­ло, тут и начинают виноватого искать в своих грехах. Ну, чтобы не так тяжело носить было. Вот и к тебе пристали, что да как, мол, грешит Соломон, а мы нет. Мы по стаканчику — и домой. А дома их толь­ко под старость лет и видеть начали, далеко уйти не могут. А по мо­лодости так иногда заглядывали посмотреть, все ли на месте. Да ты их не слушай, Соломон. А с женщиной полежать никогда не грех. Отец Небесный так и сказал — живите и размножайтесь. Значит, всё спервоначалу было предусмотрено. А размножаться тебе ни к чему, детей кормить надо. Степе тоже зачем, ее и так много, да и кто потом будет тут пьяниц обносить, ежели она с детьми дома сидеть будет? Так что всё в порядке, давай про Египет, — успокоил его грусть Гриша.

—   Дался тебе этот Египет. Жара в Египте да люди черные, как головешки. Когда вышли из Египта, так всё пустыня была. Пекло так, что до сей поры пот прошибает. А там ни пота тебе, ни дождя и слова ни от кого не услышишь. Никогда не поверишь, что где-то деревья растут и фонтаны под ними брызжут. А ты бывал там, Гриша? — поблекшим голосом спросил рассказчик.

—   Где, у фонтанов? — не понял Гриша.

—   Да нет, в пустыне, в жаре.

— Нет. Зачем мне там быть?

—   Вот и не бывай, ничего там нет. Жара, и всё, — отрезал Со­ломон.

—  Ты что, кроме жары, ничего и не помнишь? — не давал ему отступления Гриша.

—   Когда жара, разве можно что-нибудь знать, кроме нее? Когда рыба на сковородке, о чем она думает? Когда кончится эта казнь. Вот так же думает человек в пустыне. Он ничего не думает, он толь­ко ждет, когда кончится песок. Но он никак не кончается, никог­да. Представляешь? Потому я каждую ночь во сне иду пустыней и никуда не прихожу. Потом наступает утро. Начинается работа. А ночью я опять путешествую по пустыне. Днем живу здесь, а но­чью — там. Где прошлое, где настоящее, трудно сказать. Как ты думаешь, где правда? — вопросительно глянул Соломон.

—   Правда там, где ее не ищешь. Правда бывает и в пусты­не, и у фонтана. Она не всегда красивая, эта правда. Она острая, как твоя иголка, но колет не одежду, а тело. И то хорошо, если тебя уже ничего не колет, то, значит, ты покойник. Вроде живой, но это только тебе кажется. Живешь для того, чтобы отбрасывать тень. Ты тень, и больше ничего. А тень — какая это правда? Она как правда, но наоборот. Вот тут-то и возникает непонятность, какая из них правда? Да и правда, Соломон, существует только относительно неправды. Какая неправда, такая и правда. Вот бывает плохо, бы­вает очень плохо и бывает еще совсем плохо, ну, уже край. Так вот это «плохо», по сравнению с «совсем плохо», выглядит совсем не­плохо. Так и правда — она разная. У тебя своя, у меня своя. Не надо лезть в чужую правду, и всё будет нормально. А общей правды не бывает, как не бывает ничего общего. Вот говорят — наше госу­дарство, а пойди возьми у того государства что-нибудь за так, и вот тогда и узнаешь, чье оно, это государство. А Египет — это правда. Это было. И исход был. Давно, но было, — решил за всё Гриша.

Выпитое давало себя знать, и приятели загрустили. Появился Бутыль, он всегда появлялся перед закрытием кабака. Вот порхнула Степа с двумя дармовыми стаканчиками — для Соломона и Гриши (ну не будешь же угощать только одного, ведь он с другом), улыб­нулась так, что весь кабак позавидовал Соломону уже белой завис­тью, и потихоньку, кто сам, кто под руку, стали расходиться.

—   Ну что ж, — сказал Гриша, — я, пожалуй, пойду. Степа тебя сегодня домой не отпустит. Я это вижу. Да и зачем бежать от того, что хорошо? Следующий раз договорим за Египет.

Он ушел, и в кабаке остался один Соломон. Он ждал, пока осво­бодится Степа. То правда, чего бежать от хороших дел?

Степа вышла совсем непохожая на Степу-официантку. Она переоделась в скромное, но симпатичное платье, щеки ее были розовыми после купания в душе, вся она превратилась в желан­ную женщину. На лице ее блуждала счастливая улыбка, предна­значенная, конечно же, Соломону. Они вышли из ресторанчика и пошли по темной улице. Соломона покачивало, и Степа подде­рживала его под руку. Идти было недалеко, и вскоре Степа уже зажигала свет на веранде своего дома.

—   Соломон, ты еще выпьешь стаканчик? — спросила Степа.

—   Нет. Я хочу спать, — устало ответил Соломон.

—   Ну, тогда иди ложись, а я немного приберусь, — Степа по­вела своего друга в дом.

Когда Соломон проснулся, было совсем светло. Он ничего не по­нимал. Он всегда уходил домой, когда было еще темно, а тут вдруг утро, а он у Степы. Степа спала, прижавшись к его плечу. И тут он понял, почему проспал. Ему сегодня ничего не снилось. Он не был в Египте, не видел пустыни, не изнывал от жары. На душе его было спокойно и светло. Он пошевелился. Стёпа открыла глаза.

—   Слушай, Степа, я сегодня ничего не видел во сне. Спал как младенец. Никакой пустыни. Если здесь, у тебя, я не вижу этой проклятой пустыни, то мне кажется, что мне нужно здесь остаться жить. Ты не против, Степа? Сколько можно прятаться? Мы ведь дав­но с тобой знакомы. Я сегодня перенесу свои вещи. А дом, где живет мой вечный сон, мы продадим, пусть другие гуляют по пустыне.

Степа ткнулась носом в плечо Соломона, и на глазах ее высту­пили слезы.

Гриша тоже пришел домой, немного покачиваясь и разгова­ривая сам с собой, неплохо ведь поговорить с умным человеком. Но дома он был очень недружелюбно встречен своей горластой Хайкой, долго перечислявшей все его недостатки, которых в ее словах накопилось столько, что хватило бы на все мужское на­селение городка. Гриша слушал молча, уже раздевшись и лежа в кровати, и думал о Соломоне. Хорошо Соломону, на него никто не кричит, тем и отличается жена от любовницы, что любовница ждет не дождется своего милого, еще и стаканчик нальет, а жена ждет не дождется, когда кончится мужнин стаканчик и будет муж сидеть дома трезвый, послушный, свой.

Потом Гриша уснул, и приснился ему Египет, люди черные, как головёшки, исход и пустыня. Он всё шел по пустыне, об­ливаясь потом, и все не мог достигнуть фонтана, который бил из-под земли прямо среди песка и казался недалеким, но дойти до фонтана он никак не мог и все шел и шел, задыхаясь от страш­ной жары. Когда он проснулся, Египта не было, а оказалось, что Хайка, раскинувшись, накрыла его своим горячим, огромным телом и он, мокрый от ее и своего пота, тяжело дышал. Выбрав­шись из-под жены, Гриша сполз с кровати, прошел на кухню, на­пился воды. Потом он отодвинул штору и посмотрел в темноту. Египта видно не было. Но Гриша понял, что в его жизни начина­ется пустыня. Завтра он обо всем расскажет Соломону. И первый раз в жизни Гриша прилег досыпать на диване.

Сейчас один гость и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход