1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Конь. Мемуары

И вдруг после очередного прыжка в воду — сильная боль в ноге. Медленно выползаю из воды на берег, не могу встать на ноги: в пятке левой ноги торчит целая конструкция из здоровенного ржавого гвоздя с намотанным на его шляпке куском ржавой про­волоки. Откуда он взялся, чертов гвоздь? Ведь в это место прыгала целая ватага мальчишек, я сам туда уже раз десять сиганул. Скорее всего, гвоздь спокойно лежал среди гальки на дне, но взбаламу­ченная предыдущим прыгуном донная галька зафиксировала его острием вверх. Все мальчишки собрались вокруг. Друг Юрка пы­тается выдернуть гвоздь, но с первой попытки ничего не получает­ся, гвоздь сидит крепко. Только сильным рывком гвоздь, наконец, удален. Рана глубокая, но крови немного. Реву от боли. И в это время к нам подходят два немецких солдата. Похоже, что они на­блюдали за нами и все видели. Один солдат взял меня за руку, и я, прихрамывая, пошел с ними. Страшно. Немцев до этого я наблю­дал только на расстоянии.

Рядом с речкой находились какие-то складские помещения. Немцы завели меня в свою каптерку, посадили на ящик. Погово­рив между собой, один из них смазал рану йодом и перевязал бин­том. После этого отпустили меня домой. Поскольку боязнь к ним не прошла, то уходил я, как только мог, быстро. Единственно, что осталось в памяти: у того солдата, который перевязывал мне ногу, были очки на тонкой золотой оправе.

Когда мы жили в доме на улице Хацко, закрытое железной ре­шеткой окно солдатской кухни выходило на наш двор. Сама воин­ская часть находилась где-то за забором. Немецкие повара подкар­мливали полтора десятка голодных мальчишек и девчонок нашего двора остатками из солдатских котлов. Для этого у нас были слегка приплюснутые консервные банки, которые могли пролезть сквозь прутья решетки.

Однажды моя сестра тащила домой тяжелый мешок с обрезка­ми досок (дрова в то время в городе — на вес золота). Около нее остановился мотоцикл с коляской. Здоровенный немец-солдат молча взял мешок, бросил его в коляску, посадил сестру на заднее сиденье и довез до нашего дома. Не зная языка, она только жес­тами показывала направление движения, где надо поворачивать. Остановившись у дома, он выбросил мешок из коляски и так же молча уехал.

А эсэсовцы в это время зверствовали, и действовало еврейское гетто со своими «душегубками». И это все рядом с нами.

Еврейское гетто

Еврейское гетто немцы открыли на территории городка Крым­ского медицинского института, в который входило несколь­ко корпусов, обнесенных общим забором. Находился Крым­ский медицинский на другой стороне бульвара Ленина. От угла нашей улицы наискосок через бульвар всего 150 метров. Я часто бывал недалеко от ворот этого заведения, видел проезжающие не­большие крытые грузовички, которые люди почему-то называли душегубками. Внимательно присматривался к ним, стараясь по­нять, почему они так называются. Обычные крытые грузовички. За рулем немец-солдат, иногда рядом с ним офицер. Ничего осо­бенного. И все же однажды это нечто необычное я увидел.

Я стоял на трамвайных рельсах как раз напротив ворот гетто. Ворота открылись, и стала выезжать душегубка. За рулем сидел солдат. А офицер стоял на коленях на сиденье рядом с водителем лицом к стенке и, приложившись глазом, смотрел в нее; похоже, что там было какое-то отверстие. Машина прямо около меня по­вернула направо в сторону вокзала, а офицер, не отрываясь, про­должал смотреть в стенку. В такой позе, вместе с отъезжающей ма­шиной он и исчез из моего поля зрения. Был этот офицер-эсэсовец небольшого роста, сухощавого телосложения. Видел я эту картину, наверное, не более половины минуты.

Только потом, став взрослым и прочитав много книг о войне и зверствах фашистов, я по-настоящему понял истину увиденного в тот день и оставшегося в памяти. Да, действительно, у машин ду­шегубок был глазок со стороны кабины водителя для просмотра за­крытого кузова. Отравляющий газ начинали пускать сразу же после загрузки людей, чтобы технологический процесс их убийства был закончен к концу поездки машины. Оставалось только выгрузить трупы. У педантичных немцев должна была быть, и наверняка была, такая «технологическая операция» для сопровождающего офицера, как проверка срабатывания системы. Для этого и нужен глазок в ка­бине водителя. Но сколько времени нужно, чтобы заглянуть и убе­диться, что люди корчатся от удушья внутри кузова? Наверное, хвати­ло бы пяти секунд. Но тот эсэсовец смотрел непрерывно значительно дольше, чем от него требовалось. Это что-то совсем другое.

Застреленный на моих глазах в тюрьме красноармеец не забыт даже через 60 лет. А забудет ли эсэсовец, которого я видел только со спины, то, что он видел?

Имея такую «гуманную» технику и таких рьяных «специалис­тов», немцы довольно быстро разобрались с «еврейским вопросом». В зданиях мединститута затем был развернут госпиталь для ране­ных солдат. При отступлении немцев здание было сожжено.

Уже после прихода наших мы часто посещали эти развалины. В бывшем фойе здания на стене остался написанный масляными красками огромный немецкий солдат в каске с автоматом, «с ха­рактером нордическим», видимо, для поднятия духа раненых. Для нас, мальчишек, считалось долгом запустить в солдата «ка- менюгу» побольше или полкирпича. Крыша этого трехэтажного здания при пожаре рухнула, но стены остались. По этим внешним стенам, по периметру здания на уровне третьего этажа мы бегали. Стены его сделаны из крымского ракушечника, довольно широкие и ровные. Увы, ума у нас на это хватало.

Крещение

В доме 2 на нашей Проездной улице жили две «поганки»: дворник и дворничиха. Как только пришли немцы, они «сдали» им всех евреев своего двора, да и всей улицы. Сами они перебрались в квартиру сданных в гетто евреев. Самое удиви­тельное, что в гетто забирали не только евреев, но и детей из сме­шанных браков. Если мать русская или украинка, а отец еврей, то дети подлежали сдаче в гетто. А чтобы это произошло, достаточ­но «поганке» указать пальцем на такого ребенка. Причем немцы почему-то никогда не проверяли правильность сведений добро­вольных помощников.

Над нашей семьей нависла серьезная опасность. Дело в том, что приехали мы в Симферополь перед войной, в конце 1940 года, отец в то время учился в Москве в Артиллерийской академии и в Симферополь ни разу не приезжал. Хоть мать по паспорту ук­раинка, а вот у детей волосы черные и вьющиеся. Вот и докажи, что отец у них не еврей. Умные люди посоветовали матери поско­рее нас с сестрой окрестить.

На оккупированной территории Украины и России немцы по неизвестной мне причине открывали православные церкви. Все­го этих церквей было открыто более 6500. Об этом никогда не писа­ли при советской власти. Такие сведения появились только в 90-е годы. Для чего это было нужно немцам? То ли это лечение народа от большевизма, то ли через церкви легче управлять народом?

В такую вновь открытую церковь повели нас с сестрой. Мне было 5 лет, сестре 11. Наша мама была совершенно не религиоз­ным человеком, но обстоятельства заставили. Крещение старались провести более открыто, для всей улицы, чтобы потенциальные «поганки» не смогли «думать в нашу сторону».

Церковь была оборудована на улице Карла Маркса в квартире на первом этаже, выходящей в торец дома. Это была квартира с об­шарпанными стенами, в ней несколько икон. Из всего процесса кре­щения запомнилось только, что батюшка был молодым человеком и, как положено, в черном. Да еще скрипучие, шатающиеся поло­вые доски. А ведь были у меня и крестный отец, крестная мать и сам обряд, но — полное забвение, ничего в памяти не отложилось.

Выстрел у тюрьмы

Однажды, проходя по бульвару Ленина, недалеко от улицы, на которой находилась симферопольская тюрьма, я услышал громкие голоса около ворот тюрьмы. Ворота тюрьмы находи­лись недалеко от угла улицы, входящей в бульвар. Чуть далее ворот тюрьмы улица перегорожена колючей проволокой. Сквозного про­
хода по ней нет. Внешнюю охрану тюрьмы несет полицай, русский военнопленный, перешедший на службу к немцам. У полицаев нет никакой специальной формы. Ходили они в той же советской фор­ме, в которой попали в плен. Единственное отличие — серую сол­датскую шинель им перекрашивали в черный цвет. Красили шине­ли плохо, поэтому цвет получался блекло-черный с разводами.

За решеткой окна третьего этажа тюрьмы — молодой человек в красноармейской гимнастерке. Он приник к решетке всем телом, голова у верхнего края окна. Он громко переговаривается с двумя женщинами (расстояние все же не маленькое), стоящими около ворот тюрьмы. Говорят они не то на армянском, не то на татарс­ком языке. Полицай отгоняет женщин от ворот и требует прекра­тить переговоры. Но они отойдут на три шага и продолжают та­раторить еще громче и быстрее. И это продолжалось не один раз. Полицай стал грозить, что пристрелит их собеседника. Женщины отступят еще немного, но все продолжается, как и прежде. Тогда полицай вскинул винтовку и выстрелил в окно. Руки узника раз­жались, и с криком он рухнул внутрь тюремной камеры. Женщины закричали. У меня звон в ушах от винтовочного выстрела, что про­звучал в шаге от меня.

Сын полка

Многие из нас читали книгу Валентина Катаева «Сын пол­ка» про Ваню Солнцева. История нашего «сына полка» со счастливым концом.

В Симферополе в 1942—1943 годах на улицах города я тоже встречал «сына полка», но не советского полка, а немецкого. Этот мальчишка был на полголовы выше меня. Мне в ту пору было шесть лет, ему, скорее всего, было лет восемь-девять. На нем хо­рошо подогнанная армейская немецкая форма, пилотка и малень­кие, по ноге, всегда начищенные настоящие кованые солдатские ботинки. На фоне нас, одетых во что попало и всегда летом боси­ком, он выглядел очень эффектно. Может быть, ему надоело обще­ние только со взрослыми солдатами, и потому его тянуло к русским сверстникам?.. Но нашему общению препятствовал языковой ба­рьер и «образ врага»: хоть и маленький, но все же немецкий солдат. Иногда он подходил к нам, пытался говорить, но контакта не по­лучалось. Был случай, когда он подрался с моим другом Юркой. Юрка был старше меня и довольно крепким мальчишкой. Из- за чего произошла ссора, я не помню, но, по рассказу Юрки, он ему пару раз вломил и убежал от греха подальше.

Рядом с нашей любимой «купалкой», около железнодорожно­го моста через речку Салгир располагался небольшой кожевенный завод. Завод при немцах не работал, но на его территории находился большой круглый бетонированный бассейн. Он сообщался с Салгиром, был достаточно глубок и имел высокий бортик, с ко­торого можно было нырять. Сюда ходили купаться в основном взрослые ребята 11—14 лет, гроза и «хозяева» всей округи, самая отъявленная местная шпана. Их компашка 6—10 человек — выход­цы из Вокзальной слободки, так назывался район близ железно­дорожного вокзала, известный своими воровскими традициями. Чем они занимались? Школы при немцах не работали. Они про­мышляли чем могли, хулиганили, воровали все, что плохо лежит. У всех у них имелись клички. Некоторые остались в памяти: Цак, Лиса, Боцман, Михеля.

Однажды я был свидетелем, как один из слободских парней об­воровал крытый брезентом немецкий грузовик. Сам он прятался за углом, и когда машина стала на перекрестке поворачивать, вы­скочил из-за угла в тот момент, когда он не был виден водителю. В одну секунду засовывает голову под брезент, заскакивает и че­рез несколько мгновений спрыгивает с машины, держа в руках схваченную из ящика сардельку. Он уже стоит на земле, машина продолжает движение, а связанные единым чулком сардельки про­должают вылезать из машины. В итоге он вытащил сардельку дли­ной метра три. Быстро обмотал свое тело сардельками, получилось пять оборотов, сверху натянул рубашку и был таков.

Немецкого солдатика угораздило прийти купаться в бассейн, когда там купалась эта блатная компашка. Меня не было, а расска­зывал об этом друг Юрка. Когда «сын полка» плавал, один из этих взрослых «блатняков» поднырнул и придержал его за ноги под во­дой. Много ли человеку нужно, чтобы захлебнуться? Для чего они его утопили, мне и сегодня непонятно. Как там дальше в бассейне и вокруг него развивались события, я не знаю.

Через несколько дней после этого случая, когда вокруг нашей любимой «купалки» расположились взрослые «блатняки» и вся­кие остальные малолетки, в том числе и я, произошло следующее. Вдруг мирно лежащие и блаженствующие под ярким крымским солнцем взрослые вскочили не одеваясь, подхватили свои манатки и по мелководью, как стадо коней, разбрызгивая воду, перебежали Салгир и скоро скрылись из вида. Так убегают только от очень се­рьезной опасности. Раз бегут взрослые, то надо бежать и нам, мел­ким, хотя сразу непонятно, от кого и зачем бежать.

Как и все мелкие, хватаю одежонку, бегу и оглядываюсь. Неда­леко от нас вижу немецкого солдата. Он быстрым шагом прибли­жается к нам, в руке держит гранату с длинной ручкой (эти гранаты еще называли «толкушками»). Он поднял ее над головой, замах­нулся для броска, но затем вдруг опустил руку. Мы припустили что было мочи.

Солдат хотел отомстить за гибель «сына полка». В последний мо­мент он пожалел малышню, да и граната предназначалась не нам, а тем взрослым, которых и след простыл. Если честно, то и всег­да немецкие солдаты к нам, мальчишкам, относились спокойно, без агрессии.

Урок рисования

В тот день я и двое моих друзей сидели за столом у нас в квар­тире и занимались рисованием. Рисовали мы простыми ка­рандашами, потому что других не было. Постучав, вошел немецкий офицер. По его красивой темно-синей форме и пилотке с нашивками-самолетиками стало понятно, что это летчик. Не зная языка, он кое-как объяснился с матерью. Оказалось — он пришел в гости к фрау Зине, которая жила в квартире на нашем этаже, но ее не было дома. Мама предложила подождать Зину у нас. Он согла­сился и сел на стул около нашего стола. Я продолжал рисовать и не обращал никакого внимания на сидящего недалеко гостя.

Поскольку шла война, то и темы для рисования у нас были воен­ные. Любимая тема — это воздушный бой. Рисуется первый самолет с крестами на крыльях. В хвост ему пристраивается самолет с пятико­нечными звездами. Затем рисуется пулеметная очередь (штриховая линия), при этом, конечно, обязательное попадание в цель, вражес­кий самолет начинает гореть (дым рисовать умения не надо). Часто процесс рисования, от избытка эмоций во время «воздушного боя», у моих друзей, да и у меня шел со звуковым сопровождением. Осо­бенно когда раздавались пулеметные очереди и когда они попадали в цель. Было ли в тот момент с моей стороны звуковое сопровожде­ние, я не помню. Вот только беда, вид этих нарисованных самолетов, создаваемых неопытными руками, далек от совершенства. Какая там аэродинамика, если никак не получалось нарисовать одинаково­го размера крылья! Все остальные детали самолетов не лучше.

Немец долго молча наблюдал за моей работой. Когда же во время рисования полетели пули в самолет с крестами и он начал гореть, наш гость не выдержал. От скуки долгого ожидания или из патрио­тических чувств: «наших бьют» — он взял со стола карандаш и нари­совал самолет, заходящий в хвост моему со звездами на «лапушас- тых» крыльях. До чего же был красив этот самолет, нарисованный рукой немца! По моему тогдашнему восприятию, это был верх со­вершенства, особенно по сравнению с моими самолетами. Един­ственный недостаток его самолета — кресты на крыльях. Я и сидев­шие рядом друзья тут же приняли вызов. Друзья отставили в сторону свои рисунки, и мы втроем на моем листе начали срочно рисовать по самолету, с трех сторон атакующих его «красавца». Немец явно не ожидал такого развития событий. Он понял, что попал в дурац­кую для себя историю: трех шестилетних «сталинских соколов» ему не победить. Не воевать же ему, взрослому военному летчику, всерьез против малолеток! Он разозлился, вскочил со стула и со словами очерк. Мемуары «Швейнрейн!» вылетел из нашей квартиры, хлопнув дверью. Точ­ного перевода его слов я не знаю, ясно одно, что он нас, «славных сталинских соколов», в своих рисунках на бумаге уже «заваливших» не один десяток мессеров, сравнил с чем-то свинским. А вот само­летик его до сих пор в памяти.

Странная команда

На улицах в центре города я часто встречал странную коман­ду. По одежде — это бывшие военнопленные, но ходили они всегда без конвоя, всегда строем, колонной по 4 чело­века в ряду, и всегда молча. Было их обычно человек 20, иногда меньше. Иногда в руках у некоторых из них были лопаты. Труд­но представить себе более разношерстный состав. Там были мо­лодые, старые, длинные, коротышки, лысые, заросшие. Не было хотя бы двух слегка одинаковых. Одеты — кто во что горазд, у од­них красноармейские гимнастерки, у других штатские пиджаки. У одних сапоги, у других ботинки с обмотками или просто ботин­ки. Что меня удивило, они не смотрели в глаза людям. Даже когда проходили мимо меня, малого мальчишки, а я смотрел на кого-ни­будь из них, тот всегда отводил взгляд в сторону. Так неестественно не вели себя даже обыкновенные пленные, которых водили строем по улицам. Что это за команда? Чем они занимались?

Уна, доу

В Симферополе было много румынских частей. В одно время в 1943 году в нашем доме 5 по Проездной расквартировали нескольких румынских офицеров, а два добротных сарая во дворе конфисковали под склад румынской солдатской амуни­ции. Когда наступили холода и солдат требовалось переодеть в зим­нюю форму, в наш двор стали приезжать конные телеги. В наших сараях хранились румынские солдатские папахи. Румынские папа­хи — это не такие каракулевые папахи, как носят наши генералы и полковники. Румынские солдатские папахи — это островерхие колпаки из козлиной шкуры. Цвета они разного. Были там папа­хи белые, коричневые и даже черные. Солдат-кладовщик бросал в телегу по две папахи и при этом громко производил счет пере­даваемого имущества. Поскольку телег приезжало много, а выдача папах продолжалась несколько дней, то присутствующие при вы­даче мальчишки из нашего двора научились считать по-румынски до 50. Вы спросите: «Почему только до 50?» Ответ прост: на румын­скую телегу больше 50 пар папах не влезало. Поскольку следующие 60 лет мне так ни разу и не представился случай что-либо считать по-румынски, то в памяти сохранился счет только до четырех: «Уна, доу, трайче, чинче».

Еще помню разговоры взрослых, относящиеся к пребыва­нию румын в Симферополе. Соседка жаловалась на то, что сол­дат-румын спер у нее женские трусы, висевшие на спинке стула. Кто-то из соседей видел, как подрались румынские и немецкие солдаты. Говорили, что в конце улицы наша русская баба лупила румынского солдата за какие-то грехи, другие румыны смотрели и не вмешивались.

А румынский офицер, который одно время квартировал в на­шем дворе, рассказал соседке свою историю. Зимой, будучи в ко­мандировке в Севастополе, он, по какой-то случайности, в сапогах и шинели упал в ледяную воду около берега моря и стал тонуть. На все призывы о помощи находившиеся рядом немцы ухмыля­лись и не пошевельнули пальцем для его спасения. Спасли румына русские военнопленные.

Фрау Зина

В соседней квартире на одной с нами лестничной площадке на Проездной улице, дом 5 жила фрау Зина. Сама фрау Зина в моей памяти не сохранилась, но, со слов матери и соседок, была красивой женщиной. У нее было двое детей: семилетняя Алка и Шурик четырех лет. У матери и дочери прямые и черные, как смоль, волосы. А Шурик — полная их противоположность. У него волосы белые кучерявые, в колечках. С такими волосами рисуют ангелоч­ков на праздничных открытках. Тетки-соседки говорили, что Зинка спуталась с немецким генералом. Обычно тетки плохо разбирают­ся в воинских званиях даже своей армии, а уж в званиях немецкой армии и подавно. Генерал он был или нет, но, когда немцы стали уходить из Симферополя, он забрал её с собой.

Запомнился день их отъезда. У ворот дома стоит грузовик с неимо­верной длины кузовом, не менее, чем у пятитонки. Около машины два немца-солдата. А у фрау Зины вещей-то всего два небольших че­моданчика и сумка. Мимо нас, стоящих группкой дворовых мальчи­шек, проходит Алка. «Алка, ты на самом деле уезжаешь в Германию?» Алка окинула нас высокомерным, заносчивым взглядом и со словами «Никс форштейн» эта новоявленная немка полезла в кабину грузови­ка. В тот момент с ее братом Шуриком началась настоящая истерика. Он не хотел ехать. Орет. Вырывается из рук матери. Падает на землю. Она его поднимает, он опять валится на землю. В памяти так и оста­лась сцена, когда фрау Зина в одной руке несет чемоданчик, а другой за руку волочет по земле Шурика к машине.

Но на этом история не закончилась. Наверное, через месяц или два, после освобождения Симферополя, помню, что был еще тепло, к нам во двор вошел старший лейтенант. Не надо быть никаким криминалистом, чтобы понять, что это был отец Шурика.

У старшего лейтенанта такие же, как у Шурика, белые кучерявые, в колечках волосы. Ясно, что офицер прибыл на поиски семьи пос­ле долгой немецкой оккупации.

Он сидел на ступеньке крыльца, а напротив него стояли две тетки-соседки. Тетки прогнали меня подальше, чтобы я не слушал взрослые разговоры. Я стоял в сторонке и видел, как они напере­бой докладывали ему все о его Зине. Он сидел молча, опустив кур­чавую голову, курил папиросу за папиросой. Разговор был долгим, и он, не прерываясь, выкурил, наверное, целую пачку. Затем под­нялся, лицо от избытка курева у него стало желто-зеленое. Слегка покачиваясь, он побрел из нашего двора. «Никс форштейн».

Горящая шпала, или неразгаданная загадка

Когда немцы покидали город, непрерывно гремели взрывы. Это они взрывали все, что только можно, на железнодорож­ной станции. А от вокзала до нашей улицы совсем недалеко. Особенно тяжко пришлось нам в последнюю ночь перед их уходом. Мы всей семьей сидели в сарае (почему-то считалось, что там безо­паснее). Заснуть было невозможно. Только закроешь глаза — взрыв. Через 5—10 минут — еще взрыв. Когда наступил рассвет, измученный вынужденной бессонницей, выбираюсь из сарая. Весь двор засыпан мелкими осколками. При мне на землю метрах в восьми от меня па­дает еще один осколок. Это рваный увесистый толстый кусок железа с закругленным дном, длиной сантиметров 15—20, шириной санти­метров 8. Скорее всего, это сектор от разорвавшегося снаряда. Он лежал, покачиваясь с одного бочка на другой и шипя от прикосно­вения с влажной землей. Подхожу, пытаюсь к нему притронуться. Ничего не получается: уж очень он, гад, горячий. Медленно выхожу из двора на улицу. Около дома 3 на тротуаре, прижавшись к дому, стоит грузовик, около него несколько немцев. Не успел я их рас­смотреть, как прогремел взрыв такой силы, что с каменного стол­ба, на котором крепятся ворота, слетел, видимо, плохо закреплен­ный камень. Улепетываю в свой сарай. Как потом узнали, мощный взрыв — это немцы взорвали новое железнодорожное депо, которое находилось примерно в километре от нашего дома.

Есть в моих воспоминаниях одно событие, объяснить которое до сих пор не могу. Видимо, оно так и останется неразгаданным. Про­изошло это в один из дней, когда немцы уже ушли, а наши еще не при­шли. Таких дней в Симферополе было три. Среди белого дня мы, трое мальчишек, шли по тротуару своей Проездной улицы домой. Когда проходили около дома 3 (а мы жили в доме 5), вдруг увидели, что прямо на наши головы, перелетев со стороны вокзала над кры­шей дома, падает горящая железнодорожная шпала. Мы все трое — врассыпную. Шпала грохнулась об тротуар и продолжала гореть. Самое удивительное в этой истории: шпала-то прилетела, но взрыва НЕ БЫЛО! Это я утверждаю с полной уверенностью. Взрывы греме­ли два дня тому назад, они еще не забыты. Чтобы шпала прилетела, должен был быть взрыв огромной силы, подобный тому, который был при взрыве нового депо. От нашего дома до железнодорожного вокзала по прямой через одноэтажные дома двух улиц — метров 200. Появиться шпала могла только оттуда. Мы в это время шли по улице и не могли не услышать взрыва. Поскольку взрыва не было, я решил убедиться, что, может быть, просто какие-то мужики сбросили шпалу с крыши этого одноэтажного дома с цокольным этажом и двускатной крышей. Не поленился, по свежим следам обошел дом с двух сторон с целью найти каких-нибудь людей на крыше дома со стороны одного или другого ската крыши. На крыше никого не было. Так под дей­ствием каких же сил она прилетела? Это ведь не пушинка, весит при­лично и длинная! Даже мужику с ней не справиться. И не сон же мне приснился! Вот она лежит на тротуаре и еще горит. Или бывают взры­вы без звука? Загадка, которую уже не разгадать.

Конь

Вечером в последний день пребывания немцев в городе я вы­шел из ворот своего двора. Вдруг вижу, что прямо на меня со стороны вокзала по тротуару несется конь. Я отпрянул на­зад и прижался спиной к воротам. Изо лба коня фонтаном хлестала кровь. Конь проскакал в двух шагах от меня, оставив на земле жир­ную кровавую дорожку по всей улице. Коня ранили где-то на вок­зале, в агонии он вырвался из рук своих мучителей и ускакал. Конь доскакал до угла, свернул в переулок и тут же рухнул замертво. Раз­ве такое можно забыть?

Голодное население ближайших улиц тут же оценило удачу, ко­торая «сама прискакала». Коня тут же начали свежевать. Но это­го я не видел. Через два дня для всего двора нашего дома на воз­духе были выставлены столы и организовано общее празднество по случаю прихода наших. На столе было всего два блюда: серая лапша без ничего и куски вареной конины от того самого коня. А лапшу соседи и моя сестра притащили из разграбленного про­довольственного склада на территории тюремного двора. Лапша была в бумажных мешках. Сестре было всего 12 лет, свой мешок поднять она не могла и потому тащила его волоком по земле. Мясо на столе — это первая мясная пища после двух с половиной лет оккупации. Само мясо коня было таким жестким, будто ты жуешь резиновую подметку от ботинка.

 

(Продолжение следует)

Сейчас 193 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход