1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Три дня без власти. Мемуары

На следующий день утром мы с дворовыми друзьями вышли на привокзальную площадь. Недалеко на трамвайных путях стоят два сгоревших мотоцикла с колясками. Таких мотоциклов я больше ни­когда не видел. У этих мотоциклов переднее колесо обычное, а вместо заднего колеса и колеса коляски — гусеничные механизмы. На при­вокзальной площади догорают три грузовика. На площади и между деревьев бульвара валяются десятка два пустых бочек из-под бензина. Похоже, что технику сожгли из-за отсутствия топлива.

На брусчатке площади находим большую кучу патронов от рос­сийской трехлинейки. Куча большая, метра два-три в диаметре. Поч­ти все патроны сплющены и погнуты. Видно, что их специально дави­ли техникой. Для взрослых такие патроны никуда не годятся. Мы же сразу нашли им применение. Грузовики уже потухли, но под каждой осью грузовика, на месте крепления шин, лежит еще тлеющая куч­ка золы от сгоревшей резины. Берем в жменю побольше патронов, бросаем их в костерок и тут же прячемся за деревья. Через несколь­ко секунд начинается стрельба. Пули со свистом летят во все четыре стороны света. Когда стрельба заканчивается, операция повторяется. Для чего это мы делали? Наверное, от мальчишеской дури. Просто интересно, а что будет? Вдруг видим, что по бульвару идут два немца, бросаем свое занятие и начинаем движение в сторону дома. Но эти немцы без оружия и просто идут себе своим путем. Потом узнали, что это были дезертиры-австрийцы, которые специально отстали от своей части и ждали прихода наших, чтобы сдаться в плен. Прята­лись они где-то в сарае двора на бульваре Ленина.

На третий день безвластия вдруг что-то произошло. Сработа­ло какое-то «сарафанное радио». Все мужики из ближайших до­мов (несколько стариков, два калеки и немой) вдруг, притащив длинную лестницу, спешно полезли на чердак нашего двухэтаж­ного дома. А затем затащили с собой на чердак эту лестницу. Я же в это время по заданию матери отправился за топливом. На буль­варе валяются пустые бочки из-под бензина, и мы с другом пы­таемся что-нибудь из них «выдоить». Увлеченные своим заняти­ем, не сразу заметили, что на привокзальную площадь со стороны Перекопской улицы вышел отряд эсэсовцев. Впереди на коне едет командир, за ним строем идут солдаты. Идут медленно, чувствует­ся, что уставшие. Так вот почему все мужики попрятались! Бросаю свой бидончик для топлива и бегу домой. Эсэсовцы прошли по па­раллельной с нами улице и никого не тронули. А уставшие они были оттого, как потом стало известно, что вырезали почти все на­селение совхоза «Красный» в пригороде Симферополя. Уже после войны, в одну из первых годовщин со Дня Победы, в Крымском краеведческом музее была открыта экспозиция о зверствах фашис­тов в совхозе «Красный». Тех самых, которых я видел. Жуть!

Порох

Во дворе тюрьмы был склад, в котором в бумажных мешках хранилась лапша, и пороховой склад. Взрослое население со всей округи ринулось за лапшой, которая быстро кончилась. Взрос­лое население потеряло интерес к тюрьме. Склад пороха достался мальчишкам. Как говорится, каждому свое. Слева от ворот стоял небольшой одноэтажный дом, в большой комнате которого и на­ходился этот склад. Вдоль всех стен комнаты — стеллажи до самого потолка. На полках — небольшие ящики с ручками и защелкиваю­щимися замками на крышках. В каждом ящике по четыре мешоч­ка из какой-то белой синтетической ткани, имеющих форму плос­кого цилиндра диаметром со сковороду с аккуратно заделанными торцами. В мешочках порох. Уже будучи взрослым, я узнал, что это пороховые выстрелы для дальнобойных пушек. Диаметр порохо­вого цилиндра должен быть равен диаметру ствола орудия. Размер порошинок определяет скорость горения пороха и, следователь­но, дальность полета снаряда. Всего этого мы тогда не знали. Нас интересовали только крупные порошинки. Я и мои друзья попали на этот склад не первыми. До нас там уже побывали многие. Весь пол был засыпан порохом примерно по щиколотку. Открываю очередной ящик, ножиком распарываю первый мешочек. Если порошинки имеют вид желтых маленьких цилиндриков, порох летит на пол. Туда же отправляем порох в виде маленьких черных квадратиков. Нас интересуют только мешочки с крупными квад­ратными порошинками размером 1x1 сантиметр. Почему только такие? Да очень просто. Если такую порошинку положить на ка­мень и стукнуть по ней молотком, то получается взрыв, по звуку похожий на выстрел капсюля винтовочного патрона. С «богатой добычей» отбываем домой. После нас на складе появились маль­чишки с другой улицы. Набрав пороха, они решили оставшийся поджечь и посмотреть, «что будет». Так как пороха было предоста­точно, они отсыпали длинную пороховую дорожку от ворот тюрь­мы до бульвара Ленина, успели даже поджечь ее, но в это время рядом оказался какой-то мужик. Он потушил порох, надавал им «пошеям» и разогнал этих дурней. Так что «что будет» не состоя­лось. Поэтому тюрьма и по прошествии более 60 лет стоит на своем месте. Сам проверил.

Танкисты

В первый день, когда в город вошли наши войска, на привок­зальной площади остановились танки Т-34. Дело к вечеру, на ули­це тепло, по переулку идут три танкиста с танковыми шлемами в руках. На их вопрос: «Ребята, у кого можно переночевать?» кри­чу первым, чтобы остальные мальчишки меня не опередили: — «У меня!» И, довольный собой, веду танкистов к себе. Мать, ко­нечно, не предупредил и поставил перед совершившимся фактом. Спать мне приходилось, хоть я уже был большой, в детской кро­вати с деревянными бортиками-загородками. Когда рано утром я проснулся и стоял в своей кровати, как на капитанском мостике,

увидел, что спуститься «на палубу» мне некуда, не наступив на ка­кого-нибудь спящего. На полу в двух наших смежных комнатах вплотную один к одному спало много-много солдат. Привел домой я трех танкистов, а теперь оказался еще целый взвод. Я не в оби­де, ведь солдатам тоже надо где-то переночевать. У солдата для сна только одна вещь — шинель. Ее подстелил, ею же и укрылся. По­том удивительно быстро они проснулись, через три минуты в квар­тире уже не было никого.

Утром бегу на вокзал, и там знакомые танкисты, как госте­приимному хозяину, разрешили залезть в танк. Ну и ну! Такого я не ожидал увидеть. Все днище танка залито толстым слоем соляр­ки. В солярку на дно положены кирпичи, а на них настелены доски. Солярки столько, что кирпичи чуть-чуть из нее выглядывают. Одна доска выдвинута вперед, по ней механик-водитель пробирается к своему сиденью. Две другие доски — для остальных членов экипа­жа. Я понимаю, что этот танк, наверное, — исключение и в других танках такого не должно быть. Но как же мои знакомые танкисты шли в бой на такой машине? Видимо, на войне всё можно. Но это комментарии взрослого человека, а тогда — только одно удивление.

Потом я присутствовал на похоронах танкистов, погибших при освобождении Симферополя. Хоронили их в братской могиле в центре города, в сквере на улице Карла Маркса. Был военный ор­кестр, были ружейные залпы. На постаменте поставили танк Т-34. И через более чем 60 лет этот танк — на том же месте. Уже потом по книгам я узнал, что первыми в Симферополь вошли танки 25-го танкового корпуса.

Ночная бомбежка

Симферополь немцы бомбили только по ночам одну или две недели. Особенно запомнилась первая бомбежка. Она произошла через несколько дней после прихода наших. Было раннее утро. Только-только начало светать. Бомба упала в переулке недалеко от нашего дома. Оба окна нашей квартиры на втором этаже вы­ходили на этот переулок. Взрывной волной одеяло, повешенное на окно для светомаскировки, разорвало на две части. Мать потом уверяла, что осколком. Но это, конечно, не так. От осколка оста­лась бы только дырка. А здесь — как резкий порыв ветра в парус, который рвется на два куска. Кроме этого, взрывной волной сбро­шено все с подоконника и стола, опрокинут стоящий в торце моей кровати небольшой платяной шкаф, так что он упал на спинку кровати. Самого взрыва я не помню, наверное, крепко спал. Мать в полумраке наступающего утра не сразу смогла найти и вытащить меня из-под упавшего на кровать шкафа. Проснулся я окончатель­но, когда она подхватила меня под мышку и выскочила на лестничную площадку. Как мне запомнилось, она одним прыжком преодолела один лестничный пролет, затем второй, и вот мы уже в подвале. А ведь лестничный пролет — это десяток ступенек! Я это хорошо помню потому, что она держала меня правой рукой и летел я вместе с ней головой вперед. При этом держаться за перила она не могла, так как перила в нашем доме были справа. На что только способны женщины в экстремальных случаях!

Следующих взрывов не последовало. Как нам потом рассказа­ли, бомбы на жилой квартал «высыпал» подбитый зенитками бом­бардировщик. Другая бомба упала на нашей улице во дворе дома два. Этой бомбой был убит тот самый дворник, который «сдал» не­мцам всех евреев нашей улицы.

Еще до прихода наших соседки с нашего двора обсуждали и до­говаривались заявить на этого «гада» в НКВД, как только это ста­нет возможно. Хорошо помню, как трое озабоченных мужиков молча делали что-то непонятное. Они переходили от одного дома к другому с длинной лестницей. Один из них залезал на крышу, за­тем быстро слезал, и они переходили к осмотру следующей крыши. Думали, что этому дворнику взрывной волной оторвало голову, и мужики искали ее на окрестных крышах. Но потом оказалось, что взрывом голову вбило в плечи. Ну что же, он получил сполна, да еще от немецкой бомбы. Услуг НКВД не потребовалось.

Мать

До войны мать была преподавателем математики, директо­ром сельской школы по месту службы отца на Дальнем Востоке. В начале оккупации мать иногда оставляла нас с сестрой одних, а сама уходила менять вещи у сельских жителей на какие-нибудь продукты. Ходила она по ближним и дальним селам, обычно еще с какой-нибудь попутчицей. Дома ее не было дня три-четыре. Но вещи быстро кончились, и, чтобы выжить, мать бралась за лю­бую работу. Была она и прачкой, и уборщицей, и кухаркой. То ли она у нас от природы относилась к категории людей, которым «не везет» чаще, чем обычным людям, то ли простая случайность, но она за время войны умудрилась попасть сначала в гестапо, а за­тем, при приходе наших, — в Смерш. После войны она с юмором рассказывала обо всех перипетиях в стенах этих «богоугодных» за­ведений. Но тогда ей было совсем не до шуток.

Вот некоторые из ее рассказов.

Веселая вдова

На железнодорожном вокзале стояла какая-то немецкая часть, которая получала и распределяла горюче-смазочные материалы для всех воинских частей в округе. Работала мать там, кажется, уборщицей. Местные немецкие командиры невысокого ранга за­нимались «гешефтом» (в переводе на русский это самое модное при нынешних временах занятие — бизнес). А бизнес у них был предельно прост: они подворовывали и продавали на сторону бен­зин. В числе их покупателей были в основном офицеры-румыны и один штатский русский, который хорошо знал и немецкий язык, и румынский. На кого он работал, мать даже не догадывалась. Мо­жет быть, на партизан.

Для переговоров, по просьбе немцев, мать предоставляла нашу квартиру, которая находилась совсем рядом с вокзалом. Перего­ворщики собирались и, обсудив все дела, в качестве платы за ока­занный приют оставляли полбуханки хлеба. Мать в это время дома не бывала, находилась на работе. Но сколько бы веревочке ни вить­ся!.. Делом занялось гестапо. Помню, что, когда мать забрали, око­ло нашей квартиры на первом этаже поставили для чего-то часо­вого с ружьем. Он проторчал целый день, но входить и выходить из квартиры не мешал.

Допрашивал мать следователь гестапо, который довольно хоро­шо говорил по-русски, но с акцентом. Когда она в слезах сказала ему: «Я — бедная вдова, никогда никого не видела, так как всегда находилась на работе, когда они приходили», — он прервал ее и за­явил: «Вы — не бедная вдова, вы — веселая вдова!» Особый интерес он проявил к тому русскому в штатском, который там появлялся. Ей нечего было сказать, действительно ничего не знала.

Как были наказаны все причастные к этому делу немцы, можно сказать, «коллеги по бизнесу», она не знает. Наверняка, получили немало. А «веселую вдову» все же выпустили. Она считала, что по­везло ей только потому, что сам похищенный бензин никогда в нашей квартире не был. Когда после всего пережитого она опять появилась на работе, фельдфебель развернул ее лицом к выходу и наддал коленом. Так был оформлен процесс увольнения. А этого русского она однажды повстречала на улице города. Он, при виде ее, издалека приложил указательный палец к губам. Мать поняла значение его жеста, и они разминулись молча.

Упа

Упа — название большой деревни, заселенной крымскими та­тарами, недалеко от Балаклавы. В деревне несколько улиц, домов примерно 50—60. В апреле — мае 1944 года войсками НКВД была проведена операция по депортации крымских татар в Казахстан. Как рассказывали очевидцы, деревни окружали войсками, на сбо­ры давали 24 часа, затем всё население с легкими вещами, кото­рые могли унести в руках, загрузили в эшелоны и увезли. Заодно при депортации татар высылали из Крыма и некоторые армянские семьи. Так я лишился друга-одногодка армянина Генриха, прожи­вавшего в Симферополе на нашей улице в соседнем доме.

В деревне Упа мы с сестрой и матерью прожили все лето 1944 года. А вышло это потому, что мать стала искать рабо­ту. Как бывшая учительница, она обратилась в районо. Попала на прием к руководителю — «идейному» коммунисту, преданному делу партии и товарищу Сталину. Он заявил ей: «Из вас надо сна­чала выбить фашистский дух». Такого оскорбления мать не могла забыть до конца своих дней. Но нашлись два настоящих офицера- артиллериста, фронтовика, которые поручились за мать, приврав при этом особистам, что с ее мужем, тоже офицером-артиллерис­том, они в «далеком 1942 году» воевали в одной дивизии. Фами­лию одного из них я помню, полковник Макаров, семье которого мать на время предоставила кров. В итоге мать взяли на секретную работу в штаб Таврического военного округа. Позже, через много лет, она открыла нам, что занималась учетом боеприпасов.

Опустевшая деревня Упа была передана в подчинение воинской части для использования в качестве подсобного хозяйства. Мать, как вольнонаемный работник воинской части, была направлена на работу в эту деревню. Ехали в Упу через Севастополь. Везли нас на грузовике «студебеккер» с открытыми бортами. Запомнилось, что, проезжая по улицам Севастополя, мы не увидели ни одно­го целого дома, кругом, насколько видят глаза, одни развалины, груды битого кирпича. Зверские бомбардировки города немецкой авиацией весной — летом 1942 года почти уничтожили его. Налеты бомбардировщиков на Севастополь в то время я наблюдал с кры­ши своего дома в Симферополе.

В Упу мы приехали одними из первых. Стали ходить по дерев­не и выбирать себе дом для жилья. Все дома были пусты. Выбра­ли большой дом на пригорке. Приезжие — в основном женщины с детьми. Бывшие хозяева успели весной всё посадить в огородах. В огородах изобилие овощей. В садах в то лето был необычайно богатый урожай на черешню, вишню, персики. Но убирать урожай некому, и нет спокойствия в этой деревне.

Не все жители деревни захотели быть выгнанными из своих до­мов, часть людей убежали в горы. Иногда по ночам они приходили к своим домам. Пришлось нам бросить свой новый дом и, в целях безопасности, объединиться в другом доме с другой семьей, жен­щиной тоже с двумя детьми. Здесь было пять или шесть смежных комнат. Окна всех комнат выходили под общий навес. В самой дальней жила наша соседка с детьми, мы поселились в комнате ря­дом. Но однажды ночью пришел хозяин дома. Только хозяин мог ориентироваться и ходить в полной темноте по дому. Что он искал, не знаем. Мать нас разбудила, и мы тихо перебрались в дальнюю комнату. Ночь кончалась, стало чуть-чуть светлее. Осталось в па­мяти, как, забаррикадировав чем-то дверь, по бокам от нее стоят наши матери с поднятыми над головой палками, а мы, притих­шие четверо детей, сгрудились в углу комнаты. Начавшийся рас­свет нам помог. Хозяин вышел из дома, но затем, уходя, просунул руку со стороны веранды в наше открытое, но занавешенное ка­кой-то тканью окошко и стал шарить по полу около окна. Самого хозяина мы не видели, только его руку. Затем хлопнула калитка — начинался рассвет.

При депортации жители деревни все ценное добро, которое не могли увезти с собой, попрятали в тайниках. Времени на сборы им дали мало, поэтому все тайники в основном находились в при­усадебных садах и огородах. Многие из них обнаружили, один — в огороде дома, где мы жили. Но нашли не мы, а другая женщина, работница столовой. Тот тайник я видел. Это была железная бочка с железной крышкой, закопанная между двумя грядками картош­ки. Верхняя крышка бочки углублена в землю всего на штык ло­паты. Женщина наткнулась на тайник случайно: несколько кустов на картофельной грядке стали засыхать. Ее арестовали и увезли, так как она «утаила» найденное добро.

В конце августа, видимо, не выдержав жизни в лесу, в дерев­ню вернулась старая татарка. Я ее видел. Она сидела, низко опус­тив голову, на ступеньках около ворот своего дома и все говорила, что она здесь жила и не хочет никуда уезжать. Но приехали энкавэ- дэшники и увезли несчастную женщину.

Граната

При каких обстоятельствах граната попала в мои руки, я не помню. Поскольку такое «добро» в деревне Упа встречалось довольно часто, мне ее, скорее всего, «подарил» или просто отдал один из сверстников. Внимательно ее изучаю. Граната советская. Убеждаюсь, что она без запала. Значит, с ней можно вольно обра­щаться. Что это была советская ручная граната марки РГД, я узнал в значительно более зрелом возрасте. «Просек» принцип действия гранаты. В гранате двойная ручка: внутренняя основная и наруж­ная — в виде цилиндрической трубки, свободно перемещающейся по основной. Наружная ручка прикреплена к корпусу гранаты пру­жинами. На внешней ручке укреплен боек. При броске внешняя ручка сначала оттягивается и затем за счет растянутых пружин сильно бьет по взрывателю. Чтобы убедиться в правильности моих догадок, я бросил гранату — по щелчку оттянутой внешней ручки стало ясно, что именно так она и срабатывает. За этим занятием меня застал полдень, и пора было спешить домой на обед: уж очень хочется чего-нибудь поесть.

Иду по улице домой и бросаю перед собой гранату. Каждый бро­сок укорачивает мой путь к дому на 5—10 метров, дальше она не ле­тит: тяжелая. Захожу во двор и вижу картину: мои мать и старшая сестра Майя дремлют в тени дома на расстеленном на земле старом ватном одеяле. И черт дернул меня пошутить. Поднимаю гранату и кричу: «Сейчас как брошу!» Ведь ничего особенного не сказал, я эту гранату бросал уже 100 раз. Мать и сестра мгновенно вскочи­ли. Видя неладное, я закричал: «Да не бойтесь, она не заряжена!» Но куда там! Сестра, которая всегда лично занималась моим вос­питанием, скомандовала: «Отдай сейчас же!» Но я не намерен был расставаться за просто так с трофеем, добытым, можно сказать, «честным трудом».

Пускаюсь в бега, сестра за мной. Во дворе началась гонка с пре­следованием. От Майи убежать трудно, она большая, на шесть лет старше меня. Поймала меня и отобрала гранату.

Ну а дальше начались действия, достойные для написания картины маслом. Сестричка, затаив дыхание, с величайшей осто­рожностью, медленно, на цыпочках начинает двигаться в сторону старого сортира в углу двора. Гранату она несет на пальчиках вы­тянутых вперед рук, как сосуд с жидкостью, которую нельзя рас­плескать. И это все с гранатой, с которой я только что обращался, в общем, небрежно. Она аккуратно «прицеливается» и отправляет гранату в очко сортира. Булькнув, граната выпала из «сферы моих интересов».

Эх, женщины, ну что с них взять, ничего они не понимают в во­енной технике!

Кувшинчик

В один из жарких дней мы вместе с двумя моими сверстниками, чьи имена уже забылись, шли по улице Упы. Дома на этой улице почти все пусты. Мы зашли в один из них. В сарае увидели боч­ку, прикрытую тряпьем. Когда начали снимать это тряпье, туча блох с него слетела на нас. Но днем они не страшны: сначала об­лепляют все тело, но затем отталкиваются от тебя и разлетаются в разные стороны. А ночью одно спасение — намазать тело керо­сином. Но самое главное, в бочке оказалось полным-полно патро­нов для советских винтовок. Даже сейчас, по истечении стольких лет, мне непонятно, зачем бывшему хозяину, сельскому жителю, понадобилось столько патронов. Конечно, мы не могли пройти мимо такой «удачи». Здесь же, в сарае, нашли небольшой плоский жестяной кувшинчик голубого цвета, который решили набить по­рохом и поджечь.

Кувшинчик по форме и размеру был похож на солдатскую фляжку, но только немного тоньше. В отличие от фляги горлыш­ко у него было не цилиндрическое, а короткое коническое, рас­трубом вверх. Для каких хозяйственных целей он использовался, я не знаю. Выковыривать пули из патронов и ссыпать порох в кув­шинчик — занятие довольно трудоемкое. Тем более что никаких инструментов у нас не было. Втроем мы работали с утра и почти до обеда, чтобы заполнить порохом полностью кувшинчик и гор­лышко с верхом.

В том дворе имелся старый колодец. Решили поджечь и бро­сить туда кувшинчик. Я держал кувшинчик с порохом над колод­цем на вытянутой правой руке. Товарищ поднес горящую спич­ку к горлышку. Как только порох вспыхнул, я резким движением направил кувшинчик вниз. От резкого движения часть горящего пороха из конического горлышка отделилась от кувшинчика и, па­дая за кувшинчиком в колодец, догорала уже в воздухе. Первая моя реакция на случившееся: «Эх, поспешил, надо было бы не спешить с броском, чуточку еще подождать. Пропала зазря вся наша рабо­та». И только потом, повзрослев, вспоминая это событие, я смог оценить, на грани какой трагедии мы все трое тогда находились. Сколько времени требуется огню горящего пороха пройти по гор­лышку кувшинчика высотой три сантиметра? Наверное, не более секунды. А дальше — ВЗРЫВ! Во время броска кувшинчика по­рох уже горел — значит, до ВЗРЫВА оставалось полсекунды, а мо­жет быть, и четверть секунды. Ну а что было бы дальше, страшно мне и представить. В кувшинчик мы набили грамм триста пороха, ведь мы трое, заполняя его, разрядили не одну сотню патронов. Как оценить случившееся событие? Счастливый случай? Родился в рубашке? Ангел-хранитель был рядом? Бог миловал? В то время я себя считал знатоком военной техники. В моих руках побывали и мины, и гранаты. Несколько раз я стрелял из обреза. Умел соби­рать и разбирать затвор от советской трехлинейки, а затем и от не­мецкой винтовки научился. Участвовал во всех мероприятиях, связанных с выстрелами и взрывами, с более взрослыми мальчиш­ками.

Все мы были дети войны, и слава Богу, что для меня все окон­чилось благополучно.

Последнее событие произошло в июле — августе 1944 года. Мне было семь лет. В это время на полях Белоруссии и Польши еще продолжала бушевать война. Через месяц, 1 сентября 1944 года, я впервые переступил порог 1-го класса симферопольской школы. А картина с падающим в колодец кувшинчиком и догорающими в воздухе порошинками до сих пор время от времени всплывает в памяти. В тот момент ангел-хранитель опять был рядом.

 


[1] Продолжение. Начало в № 1, 2/2011.

Сейчас 256 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход