1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Облака обещали дождь... Рассказ Михаила Лезинского

Над Северной стороной Севастополя плыли облака, обещая дождь. Стояло то знойное время года, когда исстрадавшейся крым­ской земле влага была жизненно необходима. Но дождя не было.

— Может, переждете? — сказал возница Фету. — У меня клад­бищенский сторож в знакомцах ходит, у него и пересидеть мож- но...Несусветный ливень намечается.

Возница — старый севастопольский унтер — в Крымскую кам­панию служил под началом поручика Льва Толстого, о чем он немедленно доложил Фету, как только тот сошел с парома, — большой Севастополь с Северной стороной был разделен бух­той, — и стал искать извозчика. Мог ли Афанасий Фет отказаться от такого сопровождающего, хотя тот и запросил намного дороже? Не мог. Хотя и не в обычаях Фета было переплачивать — скуповат был старик! По дороге к кладбищу возница сообщил Фету о пос­леднем бое на Малаховом кургане — географическая точка, извест­ная всему миру! — и о том, что только благодаря геройству унтера, то есть его геройству, поручику Льву Толстому удалось избежать гибели. В последнем бою на Малаховом кургане Толстого не было. Об этом Фет знал точно. Как-никак, был он близок с графом. «Пусть врет, — подумал Фет, — надо будет не забыть рассказать об этом унтере Льву Николаевичу.»

— Так как, ваше благородие, пересидите дождь? — Дождя не бу­дет, служивый, не должно сейчас быть дождю.

Бывший унтер взглянул на иссохшую под июньским зноем землю, на порыжелые бока кладбищенских кипарисов и согласил­ся: — Точно, может и не быть. Давно дождя ждем.

Афанасий Фет снял фуражку и подставил лысую голову тепло­му ветру.

—   Пойду, служивый, ты меня не жди. А Льву Николаевичу я непременно поклонюсь от тебя.

Фет вошел за кладбищенскую ограду и остановился. Его «встре­тил» памятник генералу Хрулеву. Мрамор памятника успел потус­кнеть, но надпись светилась золотом: «Хрулеву — Россия». Фет подошел вплотную к мраморной колонне и, подслеповато щурясь, прочитал слова, заставившие сжаться его сердце: «Пораздайтесь, холмы погребальные, потеснитесь и вы, благодетели. Вот старатель ваш пришел доказать любовь свою, дабы видели все, что и в слав­ных боях, и в могильных рядах не отстал он от вас. Сомкните же теснее ряды свои, храбрецы беспримерные, и героя Севастополь­ской битвы окружите в вашей семейной могиле». «Благодетели», «старатель». Фет знал — это были любимые слова Степана Алек­сандровича Хрулева. «Благодетели», — говорил он всегда о своих солдатах. «Старатель наш», — отзывались они в свою очередь о ге­нерале. Почему же тогда, когда их произносил живой Хрулев, они не затронули поэтическую душу Афанасия Фета, а сейчас, повто­ренные в камне, заставили сжаться его сердце?! Фет был знаком со Степаном Александровичем Хрулевым и знал, что в жесточай­шем бою за Малахов курган 8 сентября 1855 года Хрулев был ра­нен. Ранен в том самом бою, последнем за Севастополь, о котором упоминал старый унтер. Но не умер тогда генерал от ран, а дожил до седых волос и скончался в Петербурге в 1870 году. Выполняя волю покойного, Хрулева похоронили здесь, на Братском кладби­ще. Потеснились «благодетели», пропуская своего «старателя».

Фет идет мимо надгробных плит, и увлажненные глаза непро­извольно выхватывают черные точечки букв, буквы складываются в фамилии рядовых и офицеров, названия рот и батальонов. Впос­ледствии Афанасий Афанасьевич Фет напишет у себя в дневнике: «.Нигде и никогда не испытывал того подъема духа, который так мощно овладел мною на Братском кладбище. Это тот самый ге­ройский дух, отрешенный от всяких личных стремлений, который носится над полем битвы и один способен стать предметом герои­
ческой песни.» И родится стихотворение, которому Фет даст на­звание:

СЕВАСТОПОЛЬСКОЕ БРАТСКОЕ КЛАДБИЩЕ
Какой тут дышит мир!
Какая славы тризна
Средь кипарисов, мирт и каменных гробов!
Рукою набожно сложила здесь отчизна
Священные тела своих сынов….
Из каменных гробов их голос вечно слышен,
Им внуков поучать навеки суждено,
Их слава так чиста, их жребий так возвышен,
Что им завидовать грешно…

Так напишет Афанасий Фет 4 июня 1887 года, через восемь лет после посещения Братского кладбища. Но неужели эти строки написал тот самый «сладкозвучный» Фет, которому принадлежат такие строки:

Ночную фиалку лобзает зефир,
И сладостно цвет задышал…

«Истины нет, — говорит Фет, — мы ничего не значим, поэзия есть не что иное, как безумие, а потому она ближе к истине.» (из письма Полонского к Майкову). Неужели эти гражданские стихи написал тот самый Афанасий Фет, стихи которого луч­шие композиторы России превратили в романсы: «Я тебе ничего не скажу», «Сияла ночь. Луной был полон сад», «Опавший лист дрожит от нашего движенья»? Тот и не тот. Каждое поколение прочитывает больших поэтов заново. Евгений Винокуров сказал как-то о Фете: «Через все творчество Фета, то затихая, то громко звуча, проходит одна отчаянная, рыдающая нота, одна звонкая трагическая доминанта. Не идиллик, как принято считать, а поэт напряженный, динамичный, дерзкий.» «Дерзкий» — не виноку- ровское определение. Понятие это принадлежит Льву Толстому. В одном из своих писем он заметил: «И откуда у этого добродуш­ного толстого офицера берется такая непонятная лирическая де­рзость, свойство великих поэтов?» Значит, не только последующие поколения прочитывают поэта заново, но и для современников он разный?.. «Если бы Фет (или Шеншин Аф. Аф.) не был оригиналом и притом не был бы чем-то цельным и единым, несмотря на сотни противоречий и софизмов, трудно было бы с ним ужиться.» (все из того же письма Полонского к Майкову). Над часовней Братс­кого кладбища продолжали плыть низкие пузатые облака, и каза­лось, что стоит им опуститься чуть-чуть ниже, они зацепятся за по­лированный каменный крест и прольются дождем. Но ни капли не упало на сухую жаждущую землю. Фет дошел до часовни. Отту­да доносилось заупокойное пение — отпевали защитников оборо­ны, которые пережили своих товарищей и умерли тихой смертью. Постояв несколько минут, Фет направился к выходу, где его под­жидал знакомый возница — старый унтер. Старик был слегка пьян и радостно бросился к Фету — хотел дорассказать некоторые под­робности о военной жизни графа Толстого! Но, увидев воспален­ные веки Фета, борозды от слез на измятом пыльном лице, вскло­коченную бороду, остановился и произнес, словно извиняясь:

—Жалеете, ваше благородие, нашего брата. Где-то и мне здеся отведут местечко.

Фет промолчал, видно не расслышал. А возница продолжал:

—  Эх, побили мы тогда бусурманов, крепко побили, но и нам, что там говорить, перепало. А поручик Лев Николаевич Толстой — геройский был офицер, что тебе из пистоли стрелял, что шашкой рубал.

Фет вздохнул, хотел сказать: «А брехун, ты, братец!» — но сдер­жался, еще до парома не довезет!.. До самого причала ехали молча, и лишь когда к дощатой пристани подошел паром, Фет сказал воз­нице, вкладывая в свои слова иронию:

— Передам от тебя привет Льву Николаевичу. Помнит, небось, своего геройского унтера.

Возница отвернулся. Пробубнил:

— Не служил я под его началом, ваше благородие. Ныне многие на графе зарабатывают.

— Не служил?

— Так точно, не служил. А служил я под началом майора Эраста Абазы — тоже геройского командира.

— Неужто того самого, что написал музыку к словам Тургенева «Утро туманное, утро седое»?..

— Уж не знаю, тот или не тот, только погиб он. На Братском и похоронен.

Фет только сейчас заметил, что на груди у старого унтера крес­ты да медали. И только сейчас Фет увидел, что вместо ноги у воз­ницы деревяшка.

—  Прости, братец, — сказал Фет, — а я о тебе Бог знает что по­думал. Прости великодушно.

Над Северной стороной многострадального Севастополя плы­ли пузатые облака и тучи, обещая дождь, но дождя не было.

Сейчас 192 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход