1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Два Пушкина Бориса Шергина. Статья

Pushkin pinejskyТопонимика в связи с именем Пушкина, на первый взгляд, весьма странная. Добро бы Пушкин был болдинский или михайловский, ан нет — пинежский, архангелогородский. В обоих опытах Шергин использует одну и ту же форму сказа: повествование идет от первого лица. Известно, что другая форма (без введения реального рассказчика), очень похожая на обычное авторское письмо, дает, по словам Достоевского, наиболее богатые возможности для игры с чужим словом. Но Шергин выбирает первую, казалось бы, наиболее легкую форму сказа, и... выигрывает в сохранении живой речи, живой интонации. Сказы его, несмотря на однотипное построение, дают в каждом случае яркое и своеобразное звучание. Вот начало «Пинежского Пушкина»:
«Он певец был, песенной наблюдатель, книгам сказатель, грамоты списатель. Землю, как цветами, стихами украсил.

Он порато в братии велик, острота ума нелюдска была.

Книги писал, слово к слову приплетал круто и гораздо. Книги работал и радовался над има.

Ленин Пушкина книги целовал и к сердцу прижимал.
Он пусты книги наполнил, неустроену речь устроил, несвершоно совершил. Теперешны писатели от Пушкина взялись да пошли».
А вот как открывается «Пушкин архангелогородский»:
«Не скрою от вас: различных поэтов читаю, но Пушкин — мой фаворит. И папенька всегда повторял: пущай сойдутся в сонм все поэты, но Пушкина тут первое место будет.» Неторопливого спокойного повествования, как в «пинежском» сказе, здесь нет. Мы слышим напыщенную речь горожанки, что изо всех сил пытается показать свою книжность.
В «Пинежском Пушкине» образ рассказчицы собирательный. Автор создал этот маленький шедевр на основе компоновки пересказов, реплик, впечатлений даровитых северянок С. И. Чёрной, А. В. Щёголевой и других неграмотных сказительниц, живущих в глуши, далеко от больших городов. Вот почему петербургская квартира Пушкина представляется им вроде крестьянской северной избы, где под одной крышей живут и люди, и скот: «Свадьба отошла, зажили молоды. Натальюшка выспится, вылежится, вы- тешится, тогда будет косу плести, у ей зажигалка така была пучок завивать. Где бы пошить или чашку вымыть, у Наташи шляпка наложена, ножка сряжена погулять. Придет — рукавицы, катанцы мокры бросит кучей. Пушкин высушит, в руки ей подаст. Он чего спросит, она как не чует. Ложки по тарелкам забросат порато, хлебать сядет без хлеба. И сказать нельзя. Как скажешь?.. Пушкина матка ли, сестра ли обиходила коров-та. Наталья-то не радела по хозяйству».
В отличие от «Пинежского» «Пушкин архангелогородский» более литературный. У него совсем другая история. «Пинежский» возник как отклики неграмотных слушательниц на чтение и рас-сказывание Шергина о Пушкине зимой 1934—1935 года, когда начиналась подготовка к пушкинскому юбилею. Чтения происходили на квартире пинежанки С. И. Чёрной. Отсюда и название сказа. Рассказчица «архангелогородской» истории — не собирательное, а вполне конкретное лицо. Это Марья Эдуардовна Генрихсен, грамотная жительница Архангельска, папенька которой в давние времена лично знавал Александра Сергеевича. Об этом читатель узнает из послесловия, где Шергин так увлекается, что оно едва не перерастает в новый сказ — теперь уж о барышнях Генрихсен и их папеньке:
«.В дни моей юности барышни Генрихсен были уже достаточ-но ветхи годами, но беспредельно молоды душой. Обе обладали даром слова, даром неутомимого общения с людьми. При этом Анна Эдуардовна была домоседка: любила встретить, принять, угостить кофейком. Марья Эдуардовна, массажистка по профессии, целыми днями "славила" по домам Немецкой слободы Архангельска. Никто лучше нее, подробнее и достовернее не знал городских новостей.
Между собой сестры жили дружно.
Вот о полдень пушка на Соломбальском острове возвестит адмиральский час. Ударят часы на городОвой башне. Анечка, в шелковой наколке на седых кудрях, угощает Манечку обедом, тащит на стол обливной чугунок со щами.
—    Пожалуйста, не подумай, дорогая сестрица, что мне лень вылить щи в миску. Я затем подаю в цыгуне, что тебе кушать будет горячее».
Марью Эдуардовну будущий писатель встречал у своей тетки. Там она и рассказывала. о своём «папеньке», который, бывало, «каждое слово Пушкиным закроет».
В 1915 или 1916 году, сообщает Шергин, была в Архангельске проездом на Пинегу артистка О. Э. Озаровская. Ее заинтересовали пушкинские материалы семьи Генрихсен. Впоследствии Борис Викторович посылал Озаровской образцы речи Марьи Эдуардовны. Черновики этих писем и стали основой для «Пушкина архан- гелогородского».
Шергин прекрасно понимал, какую огромную роль играет в сказе образ рассказчика, и придавал ему большое значение. Писателю необходимо было хорошо знать того человека, который рассказывает. Он интересовался его личностью, старался встретиться с ним не один раз. Борис Викторович вспоминал, что иногда «малое знакомство с рассказчиком» не давало исполнить задуманное. Видимо, поэтому сначала сложился «Пушкин архангелогородский», рассказчицу которого он знал с детства, и только потом «Пинеж- ский».
В процессе рождения сказа речевая стихия разрушает архитектуру стиля литературного (если в его основе лежит литературный источник или источники). Рушит затем, чтобы вновь построить, но уже совсем по другим законам. Устная речь освобождает повествование от всего второстепенного, оставляя самое главное, самое яркое. При этом кардинальным образом меняется и язык. Б. В. Шергин в предисловии к «Архангельским новеллам» (М., 1936) приводит живой пример этому.
«Один малограмотный заводской сказочник в Архангельске показал мне том переводного романа XVIII в. "Родольф или пещера смерти":
—    Вот, сын читал мне три вечера, а я обскажу в час, в полтора.
—    Как же ты запоминаешь?
—    ХорОшо да худО помнится, а серЕдне забывается.
То есть, слушая, он запоминает остов, схватывает контрасты».

Его «пушкинистки» тоже выбрали самое важное, но каждая сделала это по-своему. Вот эпизод появления Дантеса. У пинежа- нок всё попросту: «А к Наташе приезжой кавалер Дантест запод- скакивал, долгой, как ящерица.» Барышня Генрихсен пытается олитературить рассказ, придать ему благородство: «Некто Дантес, красавец высокого роста, но подлой души, открыто начал воло-читься за Натали на балах». Согласитесь, в обоих сказах есть свое неповторимое очарование! В первом случае благодаря удивительно яркому глаголу «заподскакивал» живо воображаешь самого Дантеса — иностранца, чуждого всему русскому; а во втором в первую голову представляешь саму рассказчицу, ее франтоватую манеру.
Сказительница с Пинеги не отделяет себя от слушателей: она вместе с ними, наравне с ними. Создавая образ поэта, пинежанка рассуждает на глазах аудитории, не забывает о себе и своих земля-ках: «Я его карточку ночи две продержала: высокой, тоненькой. Ему только песни петь да у грамоты сидеть, а такО-то робить он не сильной.
Ужо кто у нас на Пинеге экой есть. Якуня Туголуков. Только Пушкин-то порусее».
В ее пересказе Пушкин из дворянина превращается в веселого поморского парня, о котором она не просто говорит, но и оцени-вает:
«.Люди-то дивятся: "Что уж этот Саня! Год бы с ним шёл да слушал".
.У его молодость широка была, и к женскому полу подпады- вал, и это умел не худо.
Долго молодцевал-то, долго летал по подругам. Ну, он не на семнадцатом году девушка. Неладно делал, дак себе.
Пушкин курил ли, не курил?.. Не курил. Выпивать выпивал, а не курил. Нету на портретах-то ни с трубкой, ни с папиросой.
Не помню, что ише проказил он мальчишечкой.»
Марья Эдуардовна — не чета внимающим ей, гордо выполняя возложенную на нее миссию, она будто бы всё время помнит о своей грамотности: расцвечивает свой рассказ книжными словечками (не всегда понимая их смысл) и заезженными литературными оборотами. По тексту «Пушкина архангелогородского» щедрой рукой барышни Генрихсен рассыпаны выражения, захватанные не одним поколением: «развращенный свет», «узы брака», «тиранство модного света» и им подобные. Этими оборотами, как камнями, она заваливает родники своего поморского диалекта, но ключи не сдаются, и живое слово просачивается. Такое соединение неживого с живым, застывшего книжного с искрометным народным придает неповторимое очарование сказу:
«Вся история женитьбы доказывает, что узы брака были для по-эта священны. Взял за себя великую модницу и был влюблен

до ужасти. Страсти своей не умел уму покорить. Какими письмами ее осыпал, сколько блестящих стихотворений ей посвящено! "Божество, кумир, вы родились для доставления моего щастия.» И тому подобное в духе легкомыслия".
К почитанию рассказчицей папеньки добавляется ее преклонение пред ученостью О. Э. Озаровской, известной собирательницы северного фольклора:
«Я Ольге Эрастовне эти папенькины воспоминания передавала, она утверждает, что Натали с Дантесом Николай Первый в своих целях сводил: "Пущай, — говорит, — дураки друг друга ухлопают, мне красотка достанется".
Я прежде в это не вникала, но Ольга Эрастовна представила неопровержимы доказательства».
Увлекаясь, барышня Генрихсен забывает о своей начитанности — в сказе начинается кипение эмоций, архангелогородский Пушкин говорит во дворце Натали: « — Нещастная, уйдем! Сей дом — вертеп разврата! Не медли долее в сих ужасных стенах!» Сказительница при этом с уверенностью добавляет: «Вот его подлинные слова».
«Пинежский Пушкин» не уступает «архангелогородскому» в яркости. Вот чины и вельможи говорят поэту:
«— Ты велик ли зверь-то, Пушкин! Шириссе больно. На твое место охочих много будет стихи писать. Кому нужны эки-ти комары летучи!
Пушкин их зачнет пинать, хвостать.
Царь тоже забоялся. Он давно Пушкина ненавидел, для того что Пушкин смала письмами да стихом властям задосадил. Этот Перьвой Николай терпеть не может людей, которы звыше его учены. Выговску пустыню, эко место знаменито, он сожгал».
У рассказчицы с Пинеги строгий старообрядческий взгляд на происходящее. В этом фрагменте она вспоминает Выговскую пустынь (Выговский Данилов монастырь) — знаменитое поселение раскольников на реке Выг, просуществовавшее более полутора веков, с 1695 по 1857 год.
Рисуя семейную жизнь поэта, сказительница-староверка осуждает курение и неуважительное отношение к хлебу: «Живут задью наперед. С утра гости, по хлебам ходят, куски топчут, курят, о кака скверна!.. »
Особого внимания заслуживает эпизод дуэли. О нем Марья Эдуардовна говорит сжато: «.Стрелялся смело и небоязненно и поражен был смертоносною пулею. До исхода прекрасной своей души был в памяти».
Пинежская же рассказчица дает развернутую картину боя: «Учинился дым с огнем на обе стороны. Где Пушкин — тут огнем одено, где Дантест — тут как дым.

Кавалер-от был стрелять горазд, пустил пулю не в очередь, отшиб звезду от месяца, убил соловья в саду».
Повествование начинает приобретать былинный размах:
«Упал наш Олександрушко, за ёлочку захватился:
— Рости, рости, елочка, без верха; живи, живи, Россиюшка, без меня!»
В этот момент сказительнице не важны исторические детали, ее задача — передать огромность утраты:
«Ударила Пушкину пуля под сердце, прошла меж крыл.» Ги-пербола здесь совершенно естественна: «Кровь-то рекой протекла кругом града. Не могли семь ден из реки воду пить».
О сказах и сказках Шергина можно говорить бесконечно. Они привлекают особым светом, мудростью, ярким слогом. «Слово о Ломоносове», «Для увеселения», «Старые старухи», «Ванька доб-рой», «Судное дело ерша с лещом» и другие плоды его замечатель-ного таланта хочется и, уверена, нужно перечитывать и обдумы-вать.
После чтения Шергина остается сильное и долгое впечатление (как чистый и ясный звук). Прочитайте «Егор увеселялся морем», попробуйте подняться над собой, как герой этого сказа, и вы по-чувствуете, что стали лучше, чище.
Не случайно Федор Абрамов после встречи с Шергиным писал о свете, что исходил от него: «Слепой старик. А весь светился».
Я люблю Шергина и хочу, чтобы его полюбили другие, те, кто с ним пока не знаком. Очень верно сказал Василий Белов, что «один Шергин. сумел так удачно, так непринужденно породнить устное слово с книгой».
А вот какой из его пушкинских сказов мне больше нравится — затрудняюсь ответить.
Открою «Пинежского» — мне он кажется ярче. Перечитаю «Ар- хангелогородского» — попадаю под его обаяние.
Так и живут во мне, соревнуясь, два Пушкина Бориса Шергина — два удивительных образца своеобычной поморской пушки-нистики.

Сейчас 202 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход