1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Мифотворчество в поэзии Некрасовой. Статья

nekrasovaВ 2011 году исполняется 99 лет со дня рождения одной из са­мых загадочных поэтесс ХХ века.

Обстоятельства жизни и смерти поэтессы Ксении Не­красовой и Акакия Акакиевича Башмачкина — на удивление схожи. На протяжении всей своей жизни поэтесса терпела уни­жение. Стихотворения Некрасовой пишущая братия считала гра­фоманскими, называла «кискиным бредом». Саму Ксению в ее же присутствии поэты и писатели именовали идиоткой. Впрочем, Некрасова не обращала внимание на насмешки. Ее волновало другое. Подобно тому как Башмачкин мечтал о новой шинели, Ксения мечтала попасть в Союз писателей. Сегодня такое жела­ние выглядит, по меньшей мере, странным, однако для юродивой поэтессы оно было настолько важным, что, получив от Союза пи­сателей отказ, она умерла от разрыва сердца. Так история, опи­санная Гоголем, повторилась снова в середине ХХ века.

Известность пришла к ней — как это часто бывает — вскоре после смерти. Ксения не дожила всего месяц до того дня, когда вышла ее долгожданная книга «А земля наша прекрасна». Спустя несколько лет ее стихи, написанные на клочках бумаги, разбро­санные по квартирам множества знакомых, — Некрасова не забо­тилась о сохранении своих стихов, — бережно соберет и передаст в Литературный архив Лев Рубинштейн (не путать с поэтом-кон­цептуалистом), филолог, издавший один за другим четыре сборни­ка поэтессы, ставшие сегодня библиографической редкостью.

Ксения Некрасова. Поэт. Родилась в 1912 году в деревне Ирбитские Вершины Пермской
губернии (ныне деревня Алтынай Сухоложского района Свердловской области).
Училась в Литературном институте имени Горького
Умерла в 1958 году в Москве.

Вообще, творчество поэтессы привлекало внимание не совсем обычных людей. Долгое время изучением биографии и наследия Некрасовой занимался челябинец Вячеслав Тимофеев. Будучи уже серьезным ученым, значительную часть своей жизни посвятил составлению и изданию словаря слов, которые употребляла его мама (!). Наверняка, и исследованием творчества Некрасовой этот человек занялся не случайно. Что-то близкое нашел он в странных Ксениных стихах.

Не признанное в свое время, сегодня наследие Некрасовой, соединившее в себе, по выражению Татьяны Бек, «элементы рус­ского лубка с поэтикой модерна», необыкновенно востребовано. Наши современники именуют Ксению «великой юродивой», счи­тают основоположницей русского верлибра, ее имя часто звучит в стихотворениях молодых поэтов:

Я долго держал свой талант в черном теле,
и носил его, как безумная Ксения Некрасова
мертвого ребенка
под военным московским небом.
(Виктор Полищук)

Не признанное в свое время, сегодня наследие Некрасовой, соединившее в себе, по выражению Татьяны Бек, «элементы рус­ского лубка с поэтикой модерна», необыкновенно востребовано. Наши современники именуют Ксению «великой юродивой», счи­тают основоположницей русского верлибра, ее имя часто звучит в стихотворениях молодых поэтов:

Я долго держал свой талант в черном теле, и носил его, как безумная Ксения Некрасова мертвого ребенка под военным московским небом. (Виктор Полищук)

Пожалуй, упреки советской критике в слепоте по отношению к творчеству Некрасовой можно назвать справедливыми, однако нельзя не сказать о том, что поэзия Ксении сильно отличаласьот основной массы стихов, которые создавались в 30-50-е гг. прошлого столетия.

Наиболее заметное, бьющее в глаза отличие заключалось в том, что лирические миниатюры Некрасовой не имели формальных признаков стиха. Поэтесса писала верлибры и нерифмованные, белые, стихи. Например, такие:

Встретила я куст сирени в саду.
Как угодно
он рос из земли
и как голых детей
поднимал он цветы
в честь здоровья людей
и дождей
и любви

Строчки эти выглядят достаточно оригинально и сегодня, что уж говорить о первой половине ХХ века, когда авангардная поэзия была, мягко говоря, не в чести.

Чтобы проиллюстрировать список претензий, выдвигаемых к поэзии Некрасовой, приведу одно любопытное письмо, найден­ное мною в архиве поэтессы. Это письмо было прислано студент­кой педагогического института в редакцию журнала «Огонек» в от­вет на публикацию в журнале двух стихотворений Некрасовой.

«...быть может, это стыдно, но я не знала, кто такая К. Некрасо­ва, очень возможно, что она большой поэт, но помещенные в жур­нале стихотворения никак не свидетельствуют об этом.

Я прочла один раз про себя — удивилась, прочла во второй раз вслух, потом еще и еще.

Нет, они мне решительно не нравятся! Нет в них ни содержа­ния, ни формы. Рифма отсутствует. Правда, пишут белыми сти­хами, и автор, кажется, преследует эту цель. Но в ряде мест есть претензия на рифму. Например: виски — стихи, лап — холстах, ме­телей — мгновений, снегов — сучков.

Как можно назвать поэзией такой куплет:

…И восхищенный взор мой ликовал,
И удивлений дивных трепет
Чуть-чуть покалывал виски —
И плакать можно,
И писать стихи
(“Русский день”)

Мало того, что был взор, а не взгляд, мало того, что он восхи­щенный, он еще и ликовал! А что это за трепет дивных (?) удив­лений и каким образом он покалывал виски? Я не помню, чтобы приходилось ощущать что-нибудь подобное.

Совершенно непонятны мне следующие строчки:

…И предо мной возник народ,
рожденный в ярости метелей
И от младенческих мгновений
И до белеющих седин
живущий чуткой красотою
(“Русский день”)

Разве младенчество — соединение нескольких мгновений, а не ме­сяцев? А что это за "белеющая седина"? До сих пор говорили "голова стала белою" или "голова поседела". Зачем же два этих слова вместе? А что такое "чуткая красота?"

Я знаю вызывающую красоту, знаю скромную. А чуткий бывает характер, человек.

Я очень прошу, объясните мне, за какие достоинства в журнале «Огонек», нашем крупнейшем журнале, поместили стихотворение К. Некрасовой. Ведь, конечно, не потому, что она однофамилец великого поэта.

С искренним уважением,
Зинаида Булычева,
студентка педагогического института, литературного факультета».

Примерно такие же претензии к поэзии Ксении выдвигали не толь­ко дилетанты, но и маститые поэты и писатели того времени. Часть критики, безусловно, была оправдана. Некрасова не владела верси- фикационной техникой: не могла выдержать ритм стихотворения, имела весьма своеобразные представления о том, что такое рифма. Значительная часть стихотворений, которые сегодня мы рассматри­ваем как белые или верлибры, на самом деле являются неудавшейся попыткой создания силлабо-тонических рифмованных стихов.

Если вчитаться в уже приведенное нами стихотворение «Си­рень», воспринимаемое современным читателем как верлибр, то можно заметить в нем и ритм, который не смогла удержать по­этесса, и даже рифму. Правда, рифма «земли — цветы — любви» в лучшем случае может восприниматься нами как ассонанс. Но тем не менее она присутствует. Что касается способов рифмовки, то поэтесса особенно не озадачивалась ими, поэтому рифмы в ее стихах расположены стихийно, местами гуще, местами реже.

Скорее всего, отказ Ксении от формы был не сознательным отка­зом в пользу верлибра и белого стиха (как это модно трактовать сегодня), а следствием неумения обращаться с формой. Однако по прошествии полувека с момента написания стихов очевидно, что эти их недостатки стали отличительным знаком поэзии Ксении.

Что касается всего остального арсенала поэтических средств и методов — то здесь нападки критики происходили уже от непони­мания и недооценки качества стиха поэтессы. Вопреки устоявшему­ся мнению, Некрасова вовсе не была наивной дурочкой, пишущей по наитию, как бог на душу положит. Анализ рукописей показывает, что она работала над стихом долго и кропотливо, исписывая синим карандашом (почему-то Некрасова очень любила записывать стихи именно синим карандашом) целые тетради ради пары строк. (Мож­но лишь догадываться, как тяжело давался Некрасовой сам процесс письма, учитывая, что у нее после перенесенного энцефалита плохо работали руки). Полностью осознавая свою принадлежность к поэ­зии, Ксения очень строго относилась к своему творчеству и вырабо­тала свои правила письма, которым свято следовала.

Прежде всего, поэтесса активно работала над сокращением сти­ха. Собственно, процесс этой работы и отразился в одной из не­красовских миниатюр:

Я завершила мысль,
вместив ее в три слова.
Слова, как лепестки ощипанных ромашек,
трепещут на столе.

Стремление к краткости порой приводило к совершенно не­ожиданным решениям. К примеру, первый вариант стихотворения «Сирень» выглядел как «встретила я куст сирени в саду// он упру­го и густо рос из земли». В ходе совершенно потрясающей, на мой взгляд, правки поэтесса заменила «упруго и густо» на «как угодно»: встретила я куст сирени в саду// как угодно он рос из земли».

Ксения очень различала то, о чем можно писать в стихотворе­нии, и то, о чем писать категорически нельзя. Среди ее рукописей не найдешь ни одного минорного стихотворения, что, в целом, удивительно, учитывая непростую судьбу поэтессы: ее бомже- вания, смерть маленького сына, полуголодную жизнь. Близкие друзья вспоминают, что время от времени на поэтессу находили мрачные настроения, но все стихи, написанные в такие периоды, она уничтожала, называя их «синими мыслями». Ксения считала, что поэзия должна быть жизнеутверждающей.

И, наконец, главная особенность стихов Некрасовой заключа­ется в их «сверхидее». Как известно, именно наличие или отсут­ствие таковой является маркером качества поэзии и принадлеж­ности текста к поэзии в принципе.

Советская критика относила поэзию Некрасовой в разряд гра­фомании во многом потому, что не могла уловить идею в стихах.

Меж тем идея присутствовала, правда, увидеть ее было непросто. Дело в том, что Ксения Некрасова обладала уникальным мифологи­ческим сознанием, особенности которого были непонятны людям ее времени. Не все специалисты могли оценить высоту, на которую Некрасовой удавалось поднять свое стихотворение. И хотя Николай Асеев еще в 1937 году в рецензии на поэтическую подборку Ксении написал, что идея стихотворений Ксении Некрасовой — это «значи­тельность всего живого», до сих пор распространено мнение о том, что поэзия Некрасовой — это всего лишь наивные картинки.

Если посмотреть на миниатюры Некрасовой, можно убедиться, что ведущим приемом ее поэзии является сравнение.

Вообще, Ксения была большим мастером сравнений. В свое время она привела в восторг Николая Асеева своей строчкой «И хаты утками сидят // Среди оранжевых садов».

«Это просто замечательно, — писал Асеев, — здесь, столько описательной силы, такая непосредственность наблюдения. даны сразу и приземистось и неподвижность этих хат и их домовитость и теплота».

Необычные, зачастую неожиданные, эти выразительные сред­ства запоминаются, «цепляют», придают стихам Некрасовой ту самую пресловутую «картиночность». Однако «картиночностью» их роль не исчерпывается. Если в традиционной поэзии сравне­ния используются как средства дополнительной выразительности, то у Некрасовой они становятся основной частью сюжета и носи­телем идеи стихотворного произведения!!!

Излюбленный прием поэтессы — заканчивать свои миниатюры сравнением. Причем почти всегда сравнение иллюстрирует про­цесс перехода или превращения. В стихотворениях можно выде­лить несколько типов превращений, но наиболее интересным яв- лется процесс перехода человека в растение. Некрасова сравнивает с растениями людей, которые наиболее дороги ей. Среди них — Анна Ахматова: «Голова седая, // а лицо как стебель», маленький сын Ксении: «Дорогая деточка, // золотая веточка». когда Ксения хочет похвалить кого-то, она говорит о человеке, что он «прекрас­нее ветвей». Любовь между двумя людьми в воображении Некрасо­вой тоже становится растением:

Твоей руки
коснулась я,
и зацвела сирень…
Боярышник в сквере
Большого театра
цветами покрыл шипы.

Судя по всему, для автора сравнение с растением является той самой сверхидеей, чем-то очень значимым. И в этой связи нельзя не вспомнить о «Метаморфозах» Овидия, произведении, в основе которого лежат древние мифы о превращениях. Любящие друг друга Филемон и Бавкида обращаются в дуб и липу. Спасаясь от преследований Аполлона, становится лавром Дафна, а Нарцисс и Аякс превращаются в цветки. Однако если у Овидия инициа­тором превращений являлись боги, то у Некрасовой превращения осуществляет поэт, образ которого возведен к божественной сути.

Без сомнения, древним людям был бы понятен пафос стихо­творений Некрасовой. Сравнивая человека, к примеру, с деревом, Ксения не просто рисовала «наивную картинку», а возвышала стих до самой высшей, по ее понятиям, точки. Обладая мифологичес­ким типом мышления, Некрасова своей поэзией являла нам образ­цы мифотворчества.

Рассуждая о мифе, Лев Лосев пишет: «миф есть. наивысшая по своей конкретности, максимально интенсивная и в величай - шей мере напряженная реальность». Именно такую мифическую реальность рисовала в своей поэзии Ксения Некрасова, когда, уподобясь Творцу, творила метаморфозу, являя ей высший акт по­этического откровения.

 

Ксения НЕКРАСОВА
Солнце, утверждающее жизнь
 

УРАЛ
Лежало озеро с отбитыми краями…
Вокруг него березы трепетали,
и ели, как железные, стояли,
и хмель сучки переплетал.
Шел человек по берегу — из леса,
в больших болотных сапогах,
в дубленом буром кожухе,
и за плечами, на спине,
как лоскут осени —
лиса
висит на кожаном ремне…
Я друга из окошка увидала,
простоволосая,
с крыльца к нему сбежала,
он целовал мне шею,
плечи,
руки,
и мне казалося, что клен могучий
касается меня листами.
Мы долго на крыльце стояли.
Колебля хвойными крылами,
лежал Урал на лапах золотых.
Электростанции,
как гнезда хрусталей,
сияли гранями в долинах.
И птицами избы
на склонах сидят
и желтыми окнами
в воду глядят.

 

ИЗ ДЕТСТВА
Я полоскала небо в речке
и на новой лыковой веревке
развесила небо сушиться.
А потом мы овечьи шубы
с отцовской спины надели
и сели
в телегу
и с плугом
поехали в поле сеять.
Один ноги свесил с телеги
и взбалтывал воздух, как сливки,
а глаза другого глазели
в тележьи щели,
а колеса на оси,
как петушьи очи, вертелись.
Ну, а я посреди телеги,
как в деревянной сказке сидела.

 

РАЗДУМЬЕ
На столе открытый лист бумаги,
чистый, как нетронутая совесть.
Что-то запишу я в памяти моей?…
Почему-то первыми на ум
идут печали,
но проходят и уходят беды,
а в конечном счете остается
солнце, утверждающее жизнь.

Сейчас 211 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход