1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Новые лишние. Критическая статья

Nonye LishnieCреди современных нам людей великое множество тех, кто на­турально не может себе найти места среди неустанно меняю­щегося мира, стрессы и потребность в понимании становят­ся все острее. Актуальная литература на эти обстоятельства обязана ориентироваться. Да и сами писатели, если они, допустим, не де­тективщики, не фантасты, а ремесленники иного направления, — не люди, что ли? А раз так, то и у них есть потребность высказаться. С тех пор, как Тургенев, по словам Вячеслава Пьецуха, «придумал лишнего человека», для многих современных писателей ощущение себя таковым, или реализация экзистенциального протеста, стано­вится определяющим. Но и для читателей — тоже. Это слияние — особенность современного «массового» романа.

Вот уж кто чувствует себя точно, буквально и недвусмысленно лишним, так это герой книги Олега Зайончковского «Счастье воз­можно: роман нашего времени». Дремлющие воспоминания одно за другим просыпаются, всплывают в памяти одинокого писателя, повинуясь зримым деталям окружающего его мира. Склока соседей сверху, нестерпимые вопли « Яубью тебя, сволочь!» воскрешают воспо­минания об ушедшей к бизнесмену — богатому, снисходительному — жене: «Нет, до таких выражений мы с Тамарой не опускались. В самые трудные периоды наших отношений мы не желали друг другу "сдохнуть" и чего-либо подобного». Новости об угонах лимузинов власть имущих вдруг вызывают из небытия образ одноклассницы бывшей жены, все искавшей подходящего мужа, побывавшей за двумя, но неудачно, на­конец, нашедшей в Интернете канадца, который «по-русски ни бум- бум», но подруга (или одноклассница?), краснея, говорит, что, навер­ное, любит, хоть «без виагры он в постель к ней не идет, да и то надо долго упрашивать». [1, с. 52] Счастье возможно.

Двадцать четыре рассказа-воспоминания нанизаны на условный сюжет неторопливой писательской жизни с курением на балконе, прогулками с собакой, поездками на дачу, встречами с бывшей же­ной и ее нынешним мужем. Связки меж рассказами располагают­ся в области внешнего: финал одного — «Я убью тебя» — «...Черт, где же мои сандалии?..» [13] перетекает в начало другого, «Прогул­ка», — «Хотел бы сменить тему, но что-то не получается. Я до сих пор не могу разыскать свои сандалии». [14] Предыдущая книжка Олега Зайончковского, «Прогулки в парке», являлась не романом — сбор­ником, однако рассказы в нем были связаны скорее на внутреннем, ментальном уровне. Нарочито вялый, полный обиходных выра­жений язык новой книги подчеркивает обытовленность сюжетов, и только угасающее любопытство к частностям чужой жизни удер­живает взгляд, скользящий по этим страницам. Характеры заранее определены, остается лишь угадывать следующее злоключение ге­роя и персонажей, населяющих его воспоминания, из которого им уже не выпутаться. «Роман нашего времени» «Счастье возможно» внутренней раздробленностью на законченные, безысходные сюже­ты убеждает в мысли, обратной названию. По крайней мере, автор возможность счастья в однокомнатной квартире на окраине Моск­вы, со скандалами соседей сверху и танцующим внизу, на газоне, ду­рачком, не предполагает. А предполагает некое подчиненное обсто­ятельством положение изгоя, в котором автор мазохистски находит какое-то духовное удовлетворение. «Миллионы мужчин и женщин, живущих рядом, можно сказать, на пятачке земли, никак не могут разобраться по парам. А если пары и образуются, то по чистой слу­чайности. Пройти по жизни, взявшись за руки, мало кому удается. Я подозреваю, что виноваты здесь небеса — те самые, что отвечают за браки... Но может быть, небеса не так бестолковы, как кажется... Ведь что стало бы с Москвой, если бы мы все вдруг обрели свои половин­ки, обженились и погрузились в частную жизнь?..» [135] Плохая шут­ка — «Роман нашего времени» уже погрузил, и снова специально для этого жениться оказалось необязательным.

Не то — Саша Бархатов, герой книжки Виктории Платовой «Из жизни карамели и не только». Для создания произведения в изящно-комическом свете Виктория Платова избрала не совсем стандартный ход. Рыба-Молот, он же Саша Бархатов, по специаль­ности шеф-повар, прозвище свое получил из-за того, что глаза его находятся почти на висках. В остальном он нереально прост: его ши­роко расставленные голубые глаза сияют простодушием, он вежлив, профессионален, ничего особенного от жизни не хочет. Женится случайно, то на Кошкиной, то на Рахили Исааковне, безропот­но разводится, ищет работу то в ресторане депутата из Салехарда, то в поместье олигарха Панибратцева... Такой герой — как печка, от которой удобно танцевать куда угодно, вперед, в прошлое, в ас­трал, и чем невероятнее будут события, происходящие вокруг ге­роя, чем проще он будет их интерпретировать, тем смешнее выйдет. «— Вообще-то одежда — тема интересная, — говорит дама, имеющая на Рыбу-Молота виды. — Я могу говорить о ней часами... — Но впав­ший в непонятный нервяк Рыба вдруг напрочь... позабыл название фир­мы... не помнить которое для тридцатипятилетнего мужчины было грешно... Апрашка, вертелось в голове Рыбы, Апрашка и Черкизон!».

Текст, представляющий собой сценарий длиннной-длинной комедии положений, и без того хорош деталями. Ну что за собы­тие: сестра бывшей жены пришла забрать кое-какие вещи, стоит, треплется. Однако «Шестеренки внутри гортани Юдифи Исааков­ны продолжают вращаться. — одна причудливее другой, настоя­щее произведение искусства! Они сверкают и манят; единственное, что хочется Рыбе в данный конкретный момент, — побыстрее доб­раться до чудесного механизма и половчее разобрать его... Желание такое жгучее, как в детстве, когда в ход шли будильники, радиоточ­ки, заводные зайцы... язык (главного героя), липкий и гнусный, ша­рил во рту у Юдифи Исааковны в поисках шестеренок, шарнирчиков и подшипников. Попутно руки Рыбы-Молота. пытались расстег­нуть блузку... а потом — если повезет — расстегнуть кожу...» [39] И за это невинное желание — эсэмэска от бывшей жены: «Гореть тебе в аду, кобелина проклятый!». [40] Все в жизни Рыбы-Молота незаслуженно, как его портретная особенность, все дико, и сам он чувствует, что язык у него «липкий и гнусный».

Оставив свои детективные предпочтения, Виктория Платова, в реальности питерская писательница Виктория Владимировна Соломатина, при, в общем, прямолинейном построении текс­та, уснащает его образцами довольно интеллектуального юмора. И чтобы явить их в печатном виде, не грех воспользоваться даже такой концепцией, как описание несчастного, вечно отторгаемо­го, но неунывающего простака.

Среди лишних людей есть и дамы. Вот разрозненные — часто обрываются на полуфразе, заканчиваются на полуслове — записки женщины, бывшей когда-то первой красавицей мира, «Мисс Все­ленной». Они адресованы из довольно далекого будущего к не рож­денному сыну. Женщина пишет урывками — «Бумагу никому из не­функционального населения не дают», — забывая слова, пространно комментируя в ее время безнадежно устаревшие, «лошадь», напри­мер. Пишет на странном, функциональном языке: «Я не замети­ла, как оказалась целуемой Владимиром. Не вменяясь, мы оказались в комнате...» [87] — запись узнаваемых форм, стирающая саму себя. В то календарное время, когда бывшая победительница покрывает свои клочки записями, языки, расы и культуры смешались. «Якой хоррор — витальни цепни / Нам соло-соло волокить» — стихи, при­писываемые Ивану-Хуарецу Йенг Лукойленко, архаичный перевод: «Как страшно жизни сей оковы / Нам в одиночестве влачить». [287] «Функциональные» живут в ячейках, в очередь на которые сто­ят годами, благо жить человеку стало возможно за двести лет. По- литкорректность дошла до логического конца: если вы отвергаете сексуальные притязания девушки ростом более двух метров — это дискриминация, и вас накажут. Появились «самообманщики», люди, добивающиеся определенной цели: высокой должности, больших денег, престижной награды — и в последний миг отказы­вающиеся от нее — потому, что «все несчастья начинаются именно в момент обретения желаемого», и «потому, что потакание своим амбициям ведет общество в тупик». [246] «Абсурдяки» — экстрема- лы, совершающие наиболее нелепые поступки, в том числе само­убийства, но, в отличие от «Премии Дарвина», заранее спланиро­ванные. События этих записей скачут по ускоренно сменяющимся эпохам, меняется имя сына, ткань текста разжижается, плещется в сообщающихся колбах времен.

Исписанные листки уводят читателя в прошлое — настоящее для нас, — в котором провинциальная девушка последовательно побеждает в конкурсах красоты, от губернского и далее. Можно уловить сюжет: богачи и продюсеры наперебой домогаются ее, она же их отвергает, «шейх считает меня или сумасшедшей, или ду­рой: больше полумиллиона рубаилей (валюта переходного периода) не стоит ни одна женщина на земле». [251] Сражается со своей наркоманией и острой аллергией на запах любого, даже самого чистоплотного человека. Но цепь событий не важна, важнее се­тования на медицинские технологии, благодаря которым каждый человек может стать ослепительно красивым, красивым мужчиной или женщиной, и даже утром мужчиной, а вечером женщиной, и снова. Усилия победительницы оказались пустыми. Красота уничтожила не только ее самое, но и мир.

Повинуясь привычке, мы ищем защиты, путей бегства от жут­кой этой мысли. Один из таких путей — юмор, который в изрядной мере виден в романе-прогнозе в письмах Алексея Слаповского. «Губернатор — бизнесмен, извлекавший прибыль из управления губер­нией» [310] — значится в словаре, не дописанном победительни­цей, для архаичных, утраченных навсегда понятий.

Эскапизм героев масштабной по замыслу и объему книги Кирил­ла Берендеева «Осколки» тоже на грани реальностей: если у Слапов- ского это условные наши дни — и будущее, то у Берендеева — они же и прошлое. В неназванном крупном городе (угадывается Москва) двадцатилетний Павел в своих снах регулярно превращается в Мак­сима, ровесника из близкого, но другого мира. Павел болен легкой формой ДЦП, передвигается только с тростью, потому предпочитает домашнюю жизнь сновидца. Максим из параллельного мира — сер­жант-разведчик вымышленного государства, ведущего затянувшую­ся, начавшуюся из-за пограничного конфликта войну: «Другая стра­на, ни на йоту не похожая на СССР или Россию. И люди другие, хотя одеваются похоже, и обстановка несколько иная. Это чужие тридца­тые, а не наше сталинское время». [57] Временной разрыв — около восьмидесяти лет — никак не объясняется. В параллельном мире государство-противник — по мелькающей пару раз мове, по име­нам собственным (губернатор оккупированной зоны носит фами­лию Веремеец) — напоминает если не Украину, то какую-то осов­ремененную Галицко-Волынскую землю. Свията и окрестности, не столичный, но и не мелкий город страны, за которую сражается Максим, — основное место боевых действий. Павел советуется с му­ниципальным психоаналитиком, Максим — со старым офицером иномирной контрразведки, почувствовавшим, что опасность, при­чина конфликта, олицетворенная некой «бездной» — есть связь сер­жанта со своим двойником из другого для них, нашего мира. Автор, казалось бы, в малозначительном эпизоде в конце повествования приводит знаменитую вырванную из контекста цитату из Фридриха Вильгельма Ницше: «Когда ты смотришь в бездну, бездна смотрит в тебя» [473] — объясняет метафизическую зеркальность миров. Бли­же к финалу полугерои Павел и Максим встречаются.

Перед нами все укрупняющиеся в объеме эпизоды войны в вы­мышленном мире, перемежающиеся кусками жизни московского Павла. От призыва Максима на службу, первой бомбежки желез­нодорожного вокзала Свияты, до рейдов в тыл противника, пар­тизанских действий, госпиталей, работы старого особиста и его помощников. Для человека, воспринимающего войну через Бориса Полевого и Юрия Бондарева, Ремарка и Хемингуэя, читать эти страницы странновато, но опасения, недоверие быстро рассеива­ются, настолько точны и драматичны описания боев, смерти, руин и военного быта. Отдельно и весьма прихотливо проведена роман­тическая линия, одна из прочных связей, удерживающая Павла в мире снов, — любимая девушка из Свияты.

Кирилл Берендеев — опытный прозаик; «Осколки», композиция которых сложна, выполнены в едином стиле. «...Павел нафантази­ровал себе появление героя из снов, именно потому, что подсознательно обеспокоен отсутствием вестей. Ведь там война, его герой вроде бы и убит прошлым сном, но Павел не хочет с ним расставаться...» [367] Здесь «прошлым сном» — элемент стиля с признаками архаичес­ки-летописного, как «прошлым днем». Складывается впечатление, что Кирилл Берендеев, автор нескольких книг фантастики, види­мо, не очень-то осознанно, иногда словно стесняясь, пытается сде­лать этот жанр достоянием неспециализированной публики, ввести его элементы в роман. Одновременно получается и наоборот — его условно проза вливается в фантастику. Выполнена ли эта миссия, по финалу «Осколков» ясно не до конца: из замысла и текста все-таки торчит гуманистический хвост философской фанатастики. Но все же понятно: отверженный — он и в параллельном мире отверженный.

Молодежный эскапизм — тема особенная, если можно так выра­зиться, оправданная биологически. И бывают варианты, когда моло­дой человек реализует свой экзистенциальный протест, не вступив в секту сатанистов-котоубийц, а более респектабельным способом. Александра Снегирева если уж с кем и сравнивать, то не с Фредери­ком Бегбедером, как Андрей Геласимов, а с поздним Чаком Палани- ком, сочинившим «Стафф» — книжку об индустрии «для взрослых». Однако «Тщеславие» Снегирева — не только производственный роман о конкурсе для начинающих писателей и окололитератур­ных обстоятельствах. Это история разочарования. Герой одинок, чувствует себя никому не нужным, надежда на спасение приходит к нему с литературной стороны. «Димка держался бодро, но его показ­ная весёлость выглядела как-то истерично. Всегда, когда пытаешься бодриться в тяжёлой ситуации, — получается жалко. Денег нет, бабы нет, пришлось переехать обратно в двушку к родичам и деду, коман­диру пулемётной роты. Поселился с дедом в одной комнате. Дедова кровать у окна, Димкина — за шкафом. Начал работу искать — х...». Товарищи, чтобы поддержать человека, организовали его участие в молодежном литературном турнире в доме отдыха «Полянка». Димка сразу узнал, что никто из номинантов по условиям конкур­са не имеет права в нем участвовать. И катящийся без Димкиного участия ком большой и малой фальши, увеличиваясь с развитием повествования, набирает все большую скорость. Семинары опи­саны с осведомленностью участника: «Находились "критики", ко­торые грешили многословием и неспособностью остановиться. Такие обычно начинали с "я буду краток", после чего пускались в пространные рассуждения о том, как ему (ей) понравились (не понравились) произ­ведения коллеги. Такие речи то затухали, когда "критик" замолкал, то разгорались вновь, когда жюри уже передавало слово следующему, а "критик" снова подавал голос. И так по нескольку раз... Выступа­ющие злоупотребляли словами "произведение" и "творчество". Слова эти обильно наполняли их речи и применялись в основном в сочетании со словом "моё" или "Васино... Танино... Мишино" и т.п. Обычное вы­ступление начиналось так: "В Васином произведении мне не понрави­лось...." или "С большим удовольствием ознакомился с Таниным твор­чеством.." Распространённой похвалой было "состоявшийся автор"». [64] Все это, наложившись на Димкины частные невзгоды, привело к изменениям личности. «Из интеллигентного чистюли стал парнем, лазающим по женским сумочкам. Захотелось вцепляться заостривши­мися зубами во всех, кто стоит на пути. Рвать на части. Прежний за­стенчивый юноша бьл отброшен, как истасканный комбинезон». [30]

Снегирев не минует и темы, которая уже, кажется, помимо писа­тельской воли становится клеймом его текста: «После нескольких рю­мок Димку стали расспрашивать, москвич ли он. Москвич. Чё, прямо в Москве родился? Чтобы не расстраивать собеседников, не строить разделительную стену в начале знакомства, Димка сказал, что в Мос­кве с детства, а родился в Потсдаме. Типа, отец военным бьл в Запад­ной группе. Потсдам Димка вспомнил потому, что Поросёнок там ро­дился. Собеседники обрадовались, что уличили Димку. "В Потсдаме родился, а говоришь, москвич". Димка виновато улыбался». [46]

В тоне доверительной беседы, то взрослой, то молодежно-треп­ливой, ничего не навязывая, ни на чем не настаивая, словно шутя, Александр Снегирев предлагает нам целый калейдоскоп ассоци­аций человека, который находится вне современных оппозиций. Димка не пребывает во власти модных антиглобалистских попол­зновений, которыми развлекается интеллектуальная молодежь; он не принадлежит к молодой элите, к «бабаевым», сшибающим суперкарами на тихих европейских дорогах машинки немецких старичков, видимо, уцелевших под Сталинградом; его интересы не лежат в плоскости массовой культуры как способа достижения очевидного для большой аудитории успеха; он не является идео­логическим сторонником или проводником модного в нашем пространстве бунта деревни против мегаполиса. Такому человеку одна дорога — в литературу, но и там, по Снегиреву, смех сквозь взрыды и всхлипы. Димка остается словно сам по себе, и потому,

Интервью. лишенный защитного панциря, позволяющего если не комфорт- Критический очерк но, то без тяжелых потерь существовать в окружающей его и нас действительности, отторгаем всеми сообществами, обречен на тя­желые травмы.

Для полноты картинки приведем еще и героя «Предпоследней жизни» Юза Алешковского. Владимир Ильич Олух, родившись не­обычайно способным к языкам, несет свою одаренность, как бре­мя. «Предки... считали меня чмуроватым непонятным чудовищем... мамаша часто сокрушалась: "Многое из-за твоего несчастья пошло в нашей семье сикось-накось... не знаю, за какие грехи послано нам твое уродство... просто не знаю я этого и не хочу знать, потому, что никто не знает ничего такого. да ты не загубить ли нас же­лаешь за то, что мы тебя произвели на свою голову, а?.. Господи, за что же Ты послал нам такого, не за дедову ли в Кремле службу у антихриста?.."». Начав с фарцовки, герой скапливает состоя­ньице, пытается его сберечь и преумножить, ведя долгие беседы с криминальными авторитетами, теневиками, превратившими­ся в ходе реформ в банкиров, лицами из спецслужб. Вернувшись из путешествия по не удовлетворившей его Европе, теряет все до копейки, события обрываются на дефолте, после него словно ничего уже и нет.

Бедные мы, бедные! Нет нам спасения ни в прошлом, ни в бу­дущем, ни даже в параллельной реальности. Одинаково лишними чувствуют себя интеллектуальные мужчины, как у Зайончковско- го, прекрасные женщины, а именно такова героиня Слаповского, и полные сил молодые люди. И даже литература — как чувствует герой Снегирева — не спасение вовсе, а какая-то дыра от лишних, ненужных слов. Похоже, что период головокружения от свободы прошел. За двадцать лет вскрыли все нарывы, высказали все по­таенное, отплясались на том, на чем плясать было категорически запрещено. Наступил период интеллектуального похмелья, за ко­торым логично предположить время трезвости. Выражаясь прибли­зительно, вслед за эпохой классических «лишних людей» пришел Серебряный век. От такой мысли захватывает дыхание: неужели мы на пороге новой, невиданной, но достойной своего прошлого литературы, возвышенной и вечной, сулящей отдохновение ума? Разглядим ли ее, поймем, будучи современниками? Дайте ответ! Не дают ответа.

Алешковский Ю. Предпоследняя жизнь. Записки везунчика. — М.: Аст- рель: АСТ, 2009. — 478 с. [п] 5000 экз. ISBN 978-5-17-061048-8, c. 34.

Зайончковский О. Счастье возможно: роман нашего времени. — М.:
АСТ: Астрель, 2009. -317 с. (п) 5000 экз. ISBN 978-5-271-24442, с. 9.

Слаповский А. Победительница. — М.: Аст: Астрель, 2009. — 316 с. (п) 3000 экз. ISBN 978-5-271-24834-4, с. 23.

Снегирев А. Тщеславие. — М.: АСТ: АСТ МОСКВА, 2010. — 256 с. (п)
3000 экз. ISBN 978-5-17-063798-0, с. 9.

Сейчас 234 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход