1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Читаем классиков. Критическая статья

Chitaem classikovПоиск днем с огнем молодых авторов, которые непременно должны сказать нечто новое, небывалое, свежее, — дело полез­ное. Но иногда неплохо поиметь в виду, что в текущей литературе действуют уже состоявшиеся писатели, слово свое сказавшие. Они не гонятся за читателем, этим писателям не нужен успех в совре­менном понимании слова, и потому они не страшатся заниматься серьезными проблемами. Например, вопросом гуманизма, причем на конкретной, актуальной для них географической территории нашей страны. Даже жанр для «новых классиков» — не главное, они не смущены им, так как одинаково свободно чувствуют себя во всех жанрах. В новые книги Алексея Варламова, Бориса Евсее­ва, Фридриха Горенштейна и Вячеслава Пьецуха вошли самые раз­ные произведения, от романа до киноповести и эссе.

Название книги Вячеслава Пьецуха — «Суть дела» — и наличие в ней эссе — ироничной «Нобелевской речи» о русской литературе и «Базаров как альбатрос» о тщете попыток отвергнуть прошлое — предполагает некую определенность высказывания. Однако мно­гое предупреждает о том, что в этих текстах заключена загадка.

В рассказе «Дождь» главный редактор газеты небольшого города, тот, кого принято называть провинциальным интеллигентом, пог­руженный в пустую, но вязкую субстанцию бессмысленного сущес­твования, задается вопросами. Пристает к учителю музыки:«Живу да и помру, скорее всего, в захудалом, грязном городишке, на самом краю Европы, где все время идет дождь и люди почти друг с другом не говорят. Спрашивается: зачем? То есть не зачем я живу в этой дыре, а зачем я мыслю и чувствую, живучи в такой дыре?! Не могут служить компенсацией за прозябание в захолустье, положим, угры­зения совести, бессонница, смертный страх...»1.Тот отвечает о вере в Бога и что неплохо бы жениться, но интеллигент опять за свое: «Какого черта я выучил четыре языка, если впереди у меня могильная яма и превращение сознания в элементарное вещество? На что мне сдалась мятежная русская душа, когда со всех точек города у нас ви­ден один завод? В конце концов, зачем меня донимают все эти неис­товые «зачем»?»

Герои, живущие обыденной своей жизнью, вдруг словно вздрагивают, вглядываясь в темноту. Диалоги о русской судь­бе и русской культуре пространны, ссылки на историю обильны и парадоксальны:«В феврале 1917 года петроградские бабы, воз­мущенные перебоями с хлебопоставками, упразднили самодержа­вие и, в конце концов, власть свалилась прямо в руки большевикам» — время повествования останавливается, будто неестествен­ная разреженность воздуха русской жизни придает рассуждениям плавную замедленность. Любить или не любить? Хотеть или не хо­теть? Не столь уж и важно, если«история показывает: чем дальше, тем хуже».

Вячеслав Пьецух продолжает писать, как и раньше, доверяя стилистической палитре, которая не подводила никогда, рождая то характерную оксюморонную иронию, вроде«гостиной, которые в Краснозаводске назывались «зало»», или даже грусть, как Мос­ква,«залитая осенним золотом 96-й пробы. Однако за стилем кроется нешуточный элемент предвидения. В 2010 году в рассказе «Переходя поле» автором написано:«Например, Президент реша­ет.... ввести налог на роскошь, запретить телевидение, как рассад­ник всяческого разврата, провести закон о конфискации имущества за мздоимство и прочие экономические преступления, правительство пересадить на велосипеды, взамен милиции ввести в Москву два пол­ка Таманской дивизии... Но стоит появиться Первому помощнику и щелкнуть костяшками счетов...», и мы имеем то, что имеем.

В рассказе «Бозон Хиггса» непризнанный ученый нарезал себе из жести медалей и орденов.«Я, —говорит автор, —в другой раз подумываю: а не поставить ли мне в скверике напротив моего подъезда прижизненный памятник самому себе — за то, что я просто-напрос­то прожил в России жизнь».

Исследованию жизни в России, поколений, живущих этой жиз­нью, занят в сборнике «Стороны света» и Алексей Варламов.

Две бабушки воспитывают внучку, смышленую и покладистую девочку. Старушки то ссорятся, то, под взглядом внимательных детских глаз, примиряются, но ненадолго, ибо одна по-московс­ки церковно религиозна, а вторая что-то ночами перепечатывает на машинке — времена на дворе брежневские. То, что они вспо­минают из своей жизни, — по-настоящему страшно. В школе Лизу хвалят за способности и прилежание, первой выдают октябрятс- кую звездочку, не штамповку — пластмассовую под рубин, с фо­тографией Володи Ульянова в центре. Скромно гордая своими ус­пехами, Лиза неожиданно объединяет престарелых сестер — обе, каждая со своей стороны, убеждают ее звездочку не носить. Упор­но сопротивляются учителям, другим родителям. Лиза не выдер­жала — слегла. Учительница:«У нее бьла плавная старомосковская речь, открытая улыбка и некая прочность. Такие люди редко встре­чались в более молодых поколениях — в ее словах, манере себя держать ощущался дореволюционный замес, который сохранился по углам не- разоренной Москвы и был так мил моим старушкам»1 — уволилась. Девочку забрали из школы, уехали, не очень понятно куда. Сюжет повести «Звездочка» из сборника Алексея Варламова «Стороны света», опубликованной в свое время в журнале «Москва», близок ко «Время женщин» финалистки «Русского Букера — 2009» Елены Чижовой: в послевоенном Ленинграде три «бабушки» в комму­налке воспитывают девочку своими рассказами, до семи лет она не говорит — только слушает. Вспоминается и «Понедельник пос­ле чуда», пьеса Уильяма Гибсона по роману Хеллен Келлер, — сле­поглухонемую девочку счастливо обретенная учительница научила говорить, книгу много поколений американцев поливают слезами умиления, но в пьесе парадоксальным образом нет никакой сен­тиментальности, она, в общем, довольно страшная. Здесь тоже — честность, воля, благородство: все качества, к коим издавна в те­ории стремится человечество, — будучи реализованы, связали по рукам и ногам, искалечили жизни, причем жизни всех, включая учителей. После того как отреставрированный знакомым худож­ником старинный образ Богородицы замироточил вдруг слезами, призванный по такому случаю священник объяснил, что на ста­рых иконах после реставрации иногда проступает олифа,«строго посмотрел на них и с резкостью добавил, что главное для христиан — всегда сохранять трезвомыслие и побольше думать не о чудесах, но о своих грехах, напился чаю с вишневым вареньем и ушел домой». Бабушка-атеистка заявила, что«и среди попов не все жулики и шар­латаны». Это написано с силой, достойной драматического театра.

Как и в других повестях, вошедших в сборник, — их шесть, — автор исследует, как общество может вести облаву на частных людей с их, в общем, совершенно естественными интересами. Языком, отсылающим то к Булгакову, то к Пришвину, — в чем не­которые могут усмотреть влияние работы над биографиями, — нам говорится, что попытки быть прощенными и вырваться на свобо­ду в социуме с господствующей идеологией столь же безнадежны, как и в декларирующем толерантность и уважение прав граждан. Этот какой-то новый, постидеологический гуманизм кажется бе­зысходным. Может быть, время еще не пришло?

Гуманизм Бориса Евсеева еще более свободен. Писателя еще в 1974 году отправили из Москвы в ссылку. Но, кажется, влас­ти предержащие испугались не чего-то конкретного, а как раз его умения высказаться абстрактно. Высказывание писателя — будь то роман или повесть — близко к притче, метафорично, потому иные называют его произведения фантасмагорией. Однако «Крас­ный рок» от названия до последней строчки именно глобальная метафора, охватывающая российскую жизнь. Как известно, в ней, российской жизни, большое место занимает «горний град», страна Беловодье, Китеж. В романе Евсеева над Тайницкой башней Крем­ля простирается Тайницкий сад. Не реальный, режимный, а тот, что в Кремле Небесном.«Был этот Кремль Небесный каким-то не­превзойденным архитектором в виде громадных прозрачных ящиков, с острыми башенными верхами, прямо над реальным Тайницким садом спроектирован и воздвигнут. Семь этих башен-«ящиков», составля­ющие крепость Кремля Небесного, раздвигались то до неимоверных размеров, то до размеров давно вырубленного, но в надмосковских пространствах все еще тихо поющего кремлевского бора». Эта идея кажется актуальной не одному Борису Евсееву — она мерца­ет и в сравнительно недавнем романе Алексея Варламова «Купол», она, кажется, вечна.

Хорунжий (он же полковник) Ходынин служит в Кремле реаль­ном, руководит школой ловчих птиц, защищающих архитектуру и гостей от ворон, голубей и неприятностей, с ними связанных. «В последние недели Ходынин стал замечать: его внутренний мир становится все более ощутимой реальностью. А вот внешний (все ясней, все определенней) становится чьей-то оплошностью, стано­вится ошибкой и выдумкой!». Но вхож и в Кремль Небесный, где встречает самые разнообразные сущности, которые, отринув привычный нам облик властителей, решают там наши, земные дела. Однако реальности имеют свойство смешиваться. Внезапно Интервьюна льду Москвы-реки воздвигся шатер, явились стрельцы и бояр­ские дети, разносчики с лотками на головах, церковные служки, ярыги, нищие. Глашатай выкликал:«Для того рвать ему, Ваньке Беклемишеву, язык до половины. А буде скажет еще хоть одно слово поганое, урезать ему весь язык — из корения! А не угомонится, так спустить того Ваньку Беклемишева по прозвищу Берсень под лед!» Не угомонился. Кричал:«Ныне в людях правды нет!».

Ходынин все чаще проводит время в рок-кафешке, где видит и анализирует условную молодежь. Портрет неутешительный:«Высо­кий, молодой, но сильно уже облысевший, с остатками взбитых «хими­ей» волос по бокам и за темечком (от чего казалось, за темечко зацепился небольшой венок из вялых коричневых водорослей), не слишком толстый, но с яйцевидным животиком...»Это Олежка-Синкопа, его девушку зо­вут Симметрия. Олежка пишет доносы и озабочен отсутствием авто­рских прав на такое творчество. Старлей Рокош его успокаивает в том смысле, что Олежка даже двухтомник издаст,«в первом томе только электронка. Во втором — открытки и обычные письма.

Борис Евсеев профессиональный музыкант, поэтому его суж­дения о рок-культуре есть суждения изнутри.«Группа словно с цепи сорвалась. Подстрекаемые адской перкуссией гитара-бас(так у ав­тора. —С. Ш.),флейта, вистл и лидер-солист громили все, что по­падалось под руку, визжали, плакали, хохотали, словно имитируя древнюю, давно забытую, но вдруг с ножом к горлу подступившую жизнь». (Вистл — вариант кельтской флейты.) В совсем не­больших фрагментах текста Бориса Евсеева присутствуют и сло­вообразование, и рифмованная проза, и политическая метафора. « — Я не для всякой рвани это говорю! А специально для господина у стены — хочу добавить, что мы не лабухи и не жмурилянты. Мы — шаманы. Понимаем, что к чему и куда ведут страну». Видно, что в этом нет заимствований, что все смешиваемое — из традиции нашей словесности.«Ворон! Где б нам пообедать?/Как бы нам о том проведать?/.под ракитой/Богатырь лежит убитый/Рок, рок, красный рок!». Ходынина по доносу лишают птичьей школы, забирают в кутузку, и сбывается песня об убитом богатыре.«Вслед за тем он стал ощущать дикий нескончаемый озноб. А затем кожа его в самых разных местах стала протыкаться перьевыми стволами...» Рок и Кремль — арбатско-туристические символы — приобретают необычайную яркость и осязаемость в рамках философской кон­цепции. Это скорее психологический триллер, чем фантасмаго­рия, пленительный и устрашающий, дышащий, как и качествен­ный рок, пронизывающим лиризмом.

В сборник вошли еще повести «Черногор» — о «черте из моби- лы» и «Юрод» — о театральной постановке заговора в психбольни­це и реальном заговоре против Мыльцына.

Повесть Фридриха Горенштейна «Искупление» кинематогра­фично начинается с кадровой сцены: пришедшая с работы мать снимает сапоги. Дочь Сашенька ненавидит жиличку Ольгу.«Это была тихая, покорная женщина, однако покорность ее временами переходила в наглость». Напросившись на одну ночь, она раз­болелась, ее выходили, но Ольга осталась жить. Мать, работаю­щая в столовой, не гнала Ольгу и подкармливала ее.«Сапог упал, и из портянки посыпались на пол смерзшиеся куски пшенной каши. Мать подобрала их и сложила в ранее приготовленную тарелку. Она развернула портянку и достала тряпочку с котлетами. Было четы­ре котлеты: две совсем целые... две же бьли примяты ступней, и она аккуратно сложила их на тарелку» 2.Сашенька очень голодна, но жиличка воспринимает крохи ее матери как должное. Первая послевоенная зима.

Дворник рассказывает, что именно тут, во дворе, закопана уби­тая при оккупации семья врача Леопольда Львовича. Шума-ассири- ец из тех, что содержат ларьки для чистки обуви, отыскивал евреев и зверски убивал их, беззащитных младенцев, дряхлых стариков. Сашенька не слушает дворника, она спешит в клуб на новогод­ний вечер. Но в разгар танцев ровесники замечают на Сашеньке вошь. Она могла попасть на девушку только с одежды Васи, ухаже­ра жилички Ольги, которого она с обычной наглой покорностью привела в дом. Сашенька бежит куда надо и пишет донос. Пишет, что мать ее ворует на производстве. Что Ольга приютила бывшего полицая. А Шуму поймали в Польше, и в лагере он болеет:«Мясо на ногах лопается, тело в нарывах, так что спать нельзя ни на спине, ни на животе, ни на боках, засыпает на коленях, в стену лбом упер­шись, а как заснет, свалится на нары, начинают гнойники лопаться, и вскакивает с криком...». Повесть 1967 года «Искупление».

Другая повесть, «Попутчик», публикуется в России впервые. «Сталинская кровь персидской родственна. И христианская рели­гия грузина не европеизирует. Нет, лучше уж быть среди холопов святого Владимира, чем среди рабов перса Сталина». Этно-по- литические рассуждения предваряют рассказ попутчика в поезде, ползущем по Украине. После Гражданской войны этот попутчик беспризорным подростком прибился к инвалиду-красноармейцу Григорию Чубинцу, который, в компании с мясником и повари­хой, торговал котлетами и жареным мясом. Однажды Чубинец вы­пил и разговорился.«Он говорит: что, свежее мясцо?Я, говорит, больным не торгую. Такую котлету сколько чесноком ни заправляй, все равно мертвечиной отдает. А в младенцах одни цыплячьи кости, стариков не прожуешь, мослы.». Чубинец повесился, а по­путчик взял его фамилию и сделался писателем.

Упоение собственной избранностью, пьянящее презрение к на­роду, покорно-наглому, который кормится из портянок, а потом  доносит на собственную мать, не могут скрыть ни абстрактные фи- лософствования, ни попытка спрятаться за фактами трагедии вой­ны. Обгоревший летчик, сын убитых Шумой-ассирийцем врача и его жены, рассказывает:«Потом я заполз в амбар. Там бьло зерно и крысы. Много крыс. Я ел зерно, а крысы ели меня, когда я терял сознание. <.> Особенно им нравились мои жареные ноги.». В текстах Горенштейна есть четко выстроенный сюжет — Фридрих Горенштейн сценарист («Солярис» Тарковского, «Раба любви» Михалкова.). Но сюжет в обеих повестях, как и в рассказе «Дом с башенкой», стыдливо отходит на второй план, ибо именно такие моменты есть текстообразующие. На них держится смысл, стилис­тика, да и сам сюжет тоже. Жесткие моменты в «Красном роке» Бо­риса Евсеева решены более литературно. Шоковые по тогдашним временам (повесть написана в 1967 году) фрагменты Горенштейна, много превосходящие ветхозаветные подробности, не считаются чем-то инородным потому, что они являются нецензурной в бук­вальном смысле, рассчитанной на то, что цензура не пропустит, самоцелью. У Владимира Сорокина, двумя десятилетиями позже пытавшегося шокировать публику гораздо более безобидными играми, были учителя. Ну и пусть критики ноют, что не нужно ни стиля, ни сюжета, ни самого таланта, когда материал воздейс­твует сам по себе. Кому нужна такая критика?

Сейчас 237 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход
  • как выбрать стабилизатор напряжения для компьютера www.norma-stab.ru стабилизатор 4 квт
    norma-stab.ru
  • Вывески магазинов картинки
    Наружная реклама! Вывески наружная реклама. Установка под заказ. Звоните
    rio-dizain.ru