1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Изгнание прошлого. Критический обзор

Izgnanie ProshlogoХудожественная биография и автобиография — явление на границе быта и искусства. Обычные мемуары чреваты чередой фактов, которые автор наконец решился, или считает, что обязан, сообщить граду и миру, а также подробным изложением жизненного кредо с философствованиями; в случае значительных персон первое необходимо, второе же любопытно, а в случае персон менее значительных, удовлетворяющих обывательский интерес к чужой жизни, эти условия часто невольно рассматриваются как досадные конъюнктурные неприятности.

Не то — биография беллетризованная. Их авторы — из приличных — все же стараются не тащить в воспоминания всяческую чернуху, которой в жизни прошлых поколений наших людей было предостаточно, не громыхать пафосом, а сосредоточиться на восприятии событий, на мотивах поступков.
В книге Алексея Казакова собраны две автобиографические повести. В первой, давшей название книге, автор рассказывает эпизод, сильно повлиявший на жизнь, словно в обе ее стороны, в прошлое и будущее; во второй — последовательность эпизодов с их оценкой.
«Слышишь топот бегущих слонов?» — описание драматического узнавания отца. Чтобы облечь домашние ограничения, которые дети воспринимают с трудом и неохотно, в форму увлекательной игры, отец придумал для сына вымышленный корабль «Пингвин», и юнга с энтузиазмом подчинялся флотскому распорядку. По утрам, при подъеме флага, они распевали корабельный гимн, похожий одновременно на пиратскую застольную «Прощай, Дженни» и на классическую китайскую поэзию: «Остров Фамза в тумане мелькнул./Видишь рощи кокосовых пальм?/Слышишь топот бегущих слонов?/Обезьяны орехи грызут...» Остров не может мелькнуть, обезьяны не грызут орехов, а если чувствуешь и слышишь топот бегущих слонов, то надо срочно уносить ноги. Но это нарочитая наивность должна подчеркивать детскую непосредственность мечты о далеких странах. Вели журнал воображаемого корабля, полный захватывающих событий. «Вскоре стали попадаться высокие деревья с гладко отполированными стволами, коричневыми и с желтыми пятнами. Их листья напоминали листья пальм, но были уже и гуще. Среди листьев выделялись плоды нежно-розового цвета. До нас доносился аромат, похожий на запахрозового варенья... Неожиданно в кустах раздался шум, напоминающий легкое скольжение, и... показалась уродливая голова на узком туловище, с тусклыми, как олово, глазами, затем другая. Первая голова разинула пасть, и оттуда показалось длинное раздвоенное жало...» [9] Неведомых гадов юнга отпугнул с помощью собранной на леску из деревянных многоугольников и шевелящейся, очень напоминая живую, деревянной, купленной в Сочи на каникулах змейки, добросовестно записав происшествие. Помимо развития воображения и прочих необходимых педагогических банальностей, такие игры имеют и иные последствия. Воображаемый мир незаметно врастает в реальный, как та деревянная змейка, и, все более отдаляясь, все же запечатлевается в па¬мяти, чтобы позже всплыть часто болезненным образом.
Позже в экипаж напросилась и мама, записывая в журнал пожелания для юнги, ставшего штурманом, пополнить познания в навигации с помощью более подробного изучения школьного курса природоведения. А когда штурман вырос, мать стала вести журнал одна. Если автор давит на такие моменты, как нежелание матери расставаться с детством сына, возникает подозрение, что читателя шантажируют: о трехлапых щенках, беспомощных детях и страдающих матерях можно писать и без всякого художества и таланта — что называется, материал сработает. Но здесь этот поворот оправдан — перед нами автобиография.
Оставив семью, отец женился на предприимчивой даме. Сын время от времени звонит из заснеженного автомата — мобильных еще не было. « — Привет, пап! Как вы там? Все ли в порядке? — Да-да... Давай поговорим после программы "Время Сейчас уже начинается...». [21] Сын ищет оправдания: начиналась горбачевская эпоха, главная новостная программа менялась, люди жили в ожидании перемен. Но отчуждение налицо, его полностью не оправдать.
Предприимчивая дама, испытывавшая финансовые трудности, уговорила отца продать рукопись учебника, написанную умершей к тому времени матери. А в придачу и журнал «Пингвина», вышедший как детская книжка на чешском языке. После такого сын преисполняется настоящей ненавистью. Дело тут не в мотивах, разоблаченных Фрейдом, не в том, как меняет людей эпоха вольного капитализма, и не в моменте предательства как таковом. Мерзкое чувство «убил бы» возникает оттого, что отец оказался не тем, поющим пингвиновский гимн, а совершенно другим человеком. Ценности рухнули. Карта воображаемых странствий, бортжурнал «Пингвина», прошлое — вызывают теперь лишь реакцию острой боли.
Чтобы ее погасить или хотя бы приглушить, сын нанимает полузнакомую поддельщицу документов. Воображает встречу с отцом, во время которой передаст подложный документик из семейного архива. Как тот прочтет «письмо, в котором моя мама признается другу из Литвы, с которым познакомилась в санатории... что маленький мальчик Кириллка... его сын, а не мужа». [40] Но не отдал, конечно, хоть прямо об этом и не пишет. Вовремя сработал тормоз, предохраняющий от распада личности.
В повести «Противоядие» зафиксированы размышления в больнице, когда исход болезни неизвестен, и закрадывается мыслишка: «Может, не говорят?» И подсознание механически предъявляет подходящие воспоминания. «— Бабушка, а бабушка, а если бы у мамы первый ребенок не умер, а остался жить, это был бы кто — я или не я?.. Значит, если бы мальчик Игорь тогда родился... вместо меня, а я бы родился в другом году — это тоже был бы я?.. А если бы братик родился, а я бы нет — то... Ну вот тот мальчик, который бы был — это бьл бы я?Просто меня назвали бы Игорем?.. — Когда бы ты ни родился и как бы тебя ни звали, ты бы обязательно был... — А, я понял! — воодушевленно сказал мальчик. — Я понял: просто мои мысли были бы в другой голове. Ну, другого мальчика. Да, бабуля?» «Ктокому остался должен?» — [48—50] спрашивает автор. И оставляет поиски ответа, уверившись «в том, как опасны попытки заглянуть через невидимый забор, разделяющий... разные плоскости человеческого существования, мир земной и мир загробный» [57]. Автор в этом убедился, когда умер его друг и ровесник, добродушный ироничный художник. И череда воспоминаний возвращает к жизни.
Если Алексей Казаков выплескивает болезненные воспоминания, стараясь от них освободиться, то Игорь Беляев, автор книги
«Гибрид», сосредоточен на воспоминаниях тоже детских, но радостных, и старается их сохранить, оживить, заново привлечь в свою жизнь. Ремесло, которому Игорь Беляев, сценарист и телережиссер, член российских теле- и киноакадемий, автор многих фильмов и книг, в том числе «Введения в режиссуру», отдал более пятидесяти лет жизни, вынуждает его к рефлексии в художественном пространстве. «Гибрид» — это автобиография, воспоминания которой полностью лишены драматизма. Игорь Беляев старается наиболее полно воссоздать впечатления детства и рассказы родственников. Например, воспоминания дяди Вани о том, как в революцию в трамвай влезла голая — избавлялась от предрассудков. «"Была не была!" — сказал вслух дядя Ваня. И как треснет эту голую по попке! Она сразу выскочила из трамвая и стала кричать: "Милиция! Милиция! Держите хулигана!" Но трамвай не стал ждать милицию, и уехал. Дядя Ваня говорит: "Хоть одно доброе дело в жизни сделал"»1. Какая историческая школа сохранит подобные приметы? А ведь они и есть время.
Часто, особенно в первой части «Мальчик с пальчик», автор говорит по-ребячьи. «Я стою на углу Никицкой», «канешно» — эти словечки парадоксальным образом напоминают современное интернет-письмо. Отдельно проходит тема «иврейцев», но она дана не спекулятивно, а в объяснение названия — и шире — факта соединения семей еврейских вольнодумцев и остзейских дворян, породившего автора-артиста-гибрида. Точные описания довоенного московского и дачного быта, изложенные словно маленьким, потом взрослеющим мальчиком, не перегружены страданием и невзгодами; они присутствуют, но за кадром детского восприятия. В памяти остаются милые детали, песня, которую домработница Нюра пела вместо колыбельной: «Как на кладбище Митрофановском/Отец дочку зарезал свою.». [21] Слова деда о том, что Дед Мороз — это предрассудок. «Его люди выдумали, чтобы пьянствовать». [57] Вторая книга — «Сказка про жизнь» повествует об эвакуации, третья, «По свидетельству очевидца», захватывает и часть послевоенного времени. Наиболее ценная часть, довольно редко встречающаяся в автобиографиях, — воспоминания ребенка, можно в этом смысле вспомнить «Другие берега» Набокова. Но за детскими впечатлениями хорошо видна жизнь. Одна из бабушек Гибрида ничего не выбрасывала, аккуратно хранила вещи в сундуке. «Он стоит в темной комнате, — для автора все происходит "сейчас", под ковром. На нем даже можно ночевать... Там вся жизнь и бабушки, и дедушки. Там вся жизнь тети Гали и дяди Жоржа. Там вся жизнь моей мамы. А скоро там будет и вся моя жизнь. Раньше я думал, что в сундуках обзор хранят сокровища. Но теперь я знаю, что это необязательно. Можно в сундуке хранить "всю жизнь"». [28]
Современная биография может быть шире, чем собственная жизнь, и уж гораздо шире, чем воспоминания о себе — ребенке. Но от такой широты автор может скатиться на изменения фокуса зрения от человека к общественным несовершенствам.
В восемьдесят пять бабушка Марии Дубновой, автора книги «В тени старой шелковицы», согласилась написать воспоминания, и бабушкина тетрадка легла в основу этой книги. В предисловии Мария Дубнова говорит, что бабушка Голда не пишет о погромах и терроре. Это так. Пишет вроде бы семейные хроники.
В 1919 году на еврейскую свадьбу вломились проходившие местечко григорьевцы. « — Жид, сала давай! ...Толстая потная тетка, жена одного из приехавших, поднялась с места: — Пойду сама тоже погляжу... А то эта жидовка чего спрячет... За три часа все было съедено... Григорьевцы лениво поднимались со скамеек. — Спасибо, жидок, еще заглянем. И молодым счастья, и жиденят побольше пусть нарожают... — Ха-ха-ха, ну ты сказал! Как в лужу пернул!.. И жиденят, и счастья!.. Ха-ха! — и огромный мужик с окладистой бородой, потный, пахнущий козлом, весь затрясся от хохота. Через две минуты двор бьл пуст... Кусты вытоптаны, цветы объедены лошадьми, под деревьями нагажено... — Живы. Живы. Благодари Господа за милосердие его и чудо его. Живы». Почти все отточия здесь авторские.
К мемуарной прозе следует подходить аккуратно, имея в виду психологию автора; это не фикшн — мемуары пишутся один раз и со значением. Подход к отчетливо еврейскому письму усложняется многократно в силу культурных, ментальных и иных причин. И все же рискнем обратить внимание на один показательный признак книги Марии Дубновой и ее бабушки Голды. Да, личность бывшего штабс-капитана Николая Александровича Григорьева, служившего гетману, Петлюре, большевикам и поднявшего против них знаменитый мятеж, неприглядна как с исторической, так и с частной точки зрения. Да, его бандиты устраивали в захваченных городах отвратительные еврейские погромы, за которые, да и за другие, приличный человек по сей день испытывает острое чувство стыда. Однако в книге вы найдете мало сколько-нибудь положительных персонажей — не евреев. Вот не сохранила их память бабушки Голды. В описаниях таких второстепенных героев используются главным образом сниженная, порой бранная лексика, физиологизмы. Условное молчание, о котором в предисловии говорит Мария Дубнова, красноречивее иных воплей и потрясания документами, а иногда и фальшивками. В конце концов, можно напомнить о том, что слово «жид» еще в первые десятилетия XX века не имело такой окраски, как теперь, однако автор (редактор? публикатор?) использует его именно в современном, площадном значении, и эта уловка видна. Но важнее, что книга «В тени старой шелковицы» разделяет людей, рисует четкую грань, связывая вопросы национальности и нравственности/безнравственности. К добру ли, к худу, но жить нам все равно вместе. И ужасы, о которых идет речь, в том числе и в приведенных письмах членов семьи, — голод, репрессии, — мы пережили тоже вместе.
В этом тексте очень много смерти, даже в оптимистичных по духу фрагментах. Например, в таком — «Как Шлёма и Мириам смерть обманули», коротком сюжете с налетом еврейской мистики. В семье родился мальчик, и младенца называли только Алтер — «старик». «Смерть еще какое-то время стояла под окошком и ждала, пока заговорят, наконец, о ребенке, а не о каком-то старике. Ждала, ждала — и не заметила, как уснула. Так и продремала под окнами у Яновских, иногда поднимая голову и прислушиваясь. Но слышала только одно: Алтер, Алтер. Смерть успокаивалась и снова задремывала. Мальчик выжил». [15]
Книга Марии Дубновой снабжена добросовестными авторскими примечаниями и фотографиями советских времен и десятых годов XX века, хранящими известное очарование знакомой, но навсегда потерянной прошлой жизни. И эти приложения еще более уводят ее от чистого биографизма и, конечно, художества, к публицистичности высказывания. Но биографическое высказывание может быть осуществлено и художественными средствами. Здесь автора подстерегает другая опасность — попытка переделать реальность, да еще и оставшуюся в прошлом.
Пресловутое сослагательное наклонение минувшего в книге Владимира Прасолова «Вангол» приобрело черты мечтательной утопичности.
Гражданская война подходит к неблагоприятному для белых финалу. Казаки, под предводительством штабс-капитана с полномочиями, тащат по сибирской тайге обоз. В навьюченных на лошадей сумах и ящиках новенькие винтовки, боеприпасы и казачья казна. Почти через десять лет двадцатилетний Иван Голышев — под этим выведен отец автора, Егор Дмитриевич Прасолов, — не может воспринять назначенный ему срок — ровно столько, сколько прожил, двадцать. Юноша из шахтерской семьи, уже поработавший в забое, Иван, похоже, не сломлен ни дикой несправедливостью обвинения, ни ужасными условиями, ни даже отсутствием свободы. Его сбивает с ног срок, равный его жизни, — двадцать. Рассуждения об этом точны: «"Без права переписки"означало... гражданскую смерть. Оставалось тело человека, живое, способное работать, но уничтожалась его личность. Тело должно было искупать грехи своей утраченной личности». Зачем эта сибирская дорога, в которую все они вышли не по своей воле? Безнадежная, обманывающая на каждом повороте, полустанке, привале? У каждого есть собственное объяснение, у Владимира Прасолова, автора романа «Вангол», тоже.
Натуралистическими сценами текст обманывает, словно обещая приблизиться к «Колымским рассказам» Варлама Шаламова. На полустанке близ Иркутска из теплушки, в которой везли «врагов народа», вынесли умершего ребенка. «Обезумевшая от горя мать бросилась на конвоира. Дикие крики женщины и мат охранников, забивавших ее ногами около теплушки, стоили жизни еще одному человеку. От сердечного приступа умер Ефим Васильевич Гоголев». [12—13] Этот человек как мог поддерживал товарищей по несчастью, читая на память главы «Войны и мира» ...Герой, однако, не до конца лишен воли, думает о побеге.
Одна из машин, перевозивших заключенных, на скользкой дороге сорвалась с обрыва. Иван, сам не помнит как, успел выскочить, зацепился за каменный уступ. Когда конвоиры спустились, в догорающем грузовике нашли только трупы, сколько — сосчитать невозможно, да оружие сидевшего рядом с водителем конвойного. Чтобы не замерзнуть, колонна продолжила движение. Когда на обратном пути вернулись, обнаружили обыкновенную для тех мест картину: «Растасканные по склону и вокруг машины белые человеческие кости. Сложив в мешки останки, валявшиеся в снегу около сгоревшей машины, Макушев погнал колонну в Тупик». [74] Иван почти замерз, когда его нашел Такдыган. «Эй, человек, выходи, знакомиться будем. Кто ты? — Запекшиеся губы человека еле слышно прошептали: Иван Голышев. — Ван... Гол... — услышал старый охотник». [81] Так Иван обрел свободу в беспредельной, почти безлюдной тайге, новое имя и принципиально новую жизнь — среди кочевых оленеводов, орочонов.
В свои двадцать Иван стремится победить смерть неосознанно, повинуясь инстинктам. Но когда старый Такдыган возвращает ему жизнь, объясняет особенности взаимоотношения с духами лесов и заснеженных предгорий, когда Иван становится Ванголом не по недоразумению, а по сути, ждешь, что повествование вернется к реализму. Но грань перейдена автором сознательно и необратимо, и текст превращается едва ли не в фэнтези. На стойбище набредает геологическая партия, ищущая разгадку Тунгусского метеорита. Один из геологов, Игорь, неадекватен — угрожает выдать Ивана, угрожает единственной в экспедиции девушке. Иван прострелил ему голову, для геологов он мертв. Но, расставшись с партией, Иван прихватил с собой Игоря. «Его везли, он ничего не чувствовал, не слышал, но он дышал, он был жив. Пуля, прошедшая через голову, пробила мозг, но не оборвала его жизнь». [212] Вангол выходил Игоря — теперь тот помнит только то, что рассказал ему убийца и спаситель.
И снова возврат в 1919 год и, одновременно, к реализму. Казаки настигают отряд красных мадьяр, здесь автор пытается быть объективным, рисуя картину расправы казаков: изрубленные тела, парящая на морозе кровь... «Не по-казацки стали воевать. Жар застилал Степану глаза, и, проваливаясь в беспамятство, он прошептал: — Не по-казацки». [37] Свои, белые, ушли, оставив раненых в землянках среди трупов мадьяр. Их спасли орочоны. Но белых казаков на прятавшихся от них красных мадьяр вывел опять орочон, Ульфар. На нем, по мнению старейшин, осталась кровь убитых, и чтобы не навлечь месть духов на весь род, Ульфара и его ближайших родственников навсегда изгнали. Срабатывает одно из пересечений, на которых, словно на сетевом скелете, держится все повествование: именно эти изгнанники спасли Ивана.
А вот еще пересечение: один из лагерных начальников — венгр, воевавший в австрийской армии, попавший в плен и ставший большевиком, создает подпольную организацию. « — Есть люди, которые хотят остановить истребление народа. Остановить реальными действиями. Эти люди рискуют жизнью...» [172] Офицер НКВД по фамилии Битц вербует политзаключенных, создает сеть, которая позволяет кого-то перевести на работы писаря, каптерщи-ка, повара, а кого, с помощью урок, совсем вызволить из лагерей. Битц фиксирует свою сеть в архиве, который, вместе с казачьим золотом, становится целью квеста.
Вторая часть романа охватывает начало Великой Отечественной. Война начинается для читателя в лагере под Киевом. Стены изолятора разрушены немецкой бомбой, арестованный к тому времени Битц бежит, в надежде отыскать свои документы. О них узнает Абвер и посылает на охоту свою группу. Там же оказывается и Вангол, по документам спасенного Игоря — опять узел каркаса — окончивший разведшколу ОГПУ. К финалу оставшихся в живых героев обстоятельства приводят к казачьему схрону. Оружие, сокровища, списки агентов антисталинской организации внутри ГУЛАГа сходятся в одном месте. «Ну вот, мужики, и все... Вот он, "список грешников"... Сожги все, до последней бумажки, и портфель сожги». [538]
Конструкция текста Владимира Прасолова вращается во времени, колеблется от одного жанра к другому, герои — никто не без греха — цепляются за ее края, падают или выживают; над ними мечутся в хороводе духи, рядом матерятся в поножовщине «законники», воют волки, смеются не представляющие, что им предстоит, гитлеровцы. Увы, дорогу через все это неустойчивое взаимодействие событий автор заканчивает указателем в никуда: архивы сожжены, жестокость отмщена, человеческая тщета налицо, и отец вышел победителем.
Большинство авторов биографической литературы все же интересует восстановление, проигрывание заново именно собственной жизни. Книга Андрея Рубанова «Стыдные подвиги» отчетливо автобиографична: известные о нем факты, совпадают с им же описанными. Герой вырос в семье учителей. «Первоклассник знал: если он ударит девочку, или получит двойку, или кинет бумажку мимо мусорного ведра — он опозорит фамилию». Сначала, когда герой говорит, что глубины его подросткового внутреннего мира бездонны, хранящиеся в них сокровища не имеют аналогов, это читается как ирония. Дальше уже не читается: «Острота моего ума невероятна, таланты многочисленны, эрудиция громадна. Я сочиняю песни, стихи, рассказы. Я уже опубликован в городской многотиражной газете и состою в переписке с...» — здесь название молодежного технического журнала. — «Яиграю на гитаре... я читаю Фолкнера и Камю... А фотоаппарат? А портреты одноклассников, сделанные прямо на уроках физики и алгебры?.. А второй, черт возьми, взрослый разряд по волейболу?.. А сборник Высоцкого "Нерв", полностью переписанный от руки печатными буквами?.. А пластинка-гигант со стихами Вознесенского, выученными наизусть, включая интонации?..» [11—12] Родители из провинциального городка переехали поближе к Москве: «Но мы были... люди из Подмосковья, особенная раса: вроде бы провинциалы, но ежели решил приобщиться к культуре — столица рядом, сядь на поезд и через два часа гуляй по Арбату...» [290]
Повествование делится на отдельные эпизоды. «Пятница, 13-е» — довольно заурядные воспоминания о том, как хорошо в армии быть дембелем. Здесь же автопортрет: «Длинные волосы мне не идут — низкий лоб; слишком коротко тоже нельзя — торчат уши». [13] По обмолвкам Рубанова об обстоятельствах службы ваш обозреватель узнал аэродром ПВО в Бежецке, но ШМАС, школу младших авиационных специалистов, дающую допуск к обслуживанию самолета, герой, видимо, не окончил — рассказывает, с каким удовольствием клал кирпичи. «Ногой в голову» — эпизод о том, как долго занимался карате, это же страстное увлечение читается и в романе Рубанова «Психодел». После службы пытался восстановиться в университете — «Древнерусская литература. Зарубежная литература XVIII века. Практическая стилистика русского языка». [109] На какой курс восстанавливался?.. Видимо, так и не приняли, и герой сделался «мелким бандитом». [111] Потом стал бизнесменом, денег было чудовищно много. Однако вмешались злые менты, и посадили честного человека в тюрьму. После чего остался ему только один род занятий. «Вывезти кубометр мусора из Москвы, свалить где-нибудь в овраге — тысяча рублей. Гадкий, жалкий, убогий бизнес — однако наши семьи были сыты». [236] На обложке меж тем написано: «Герои и события невымышлены. Все совпадения неслучайны». [I] Если воспринимать утверждение с обложки как истинное, то выходит, что Рубанов гордится своеймпрямотой. Гордится тем, что приложил руку к превращению Подмосковья, одного из самых мягких по красоте ландшафтов, климату и вековому укладу мест Европы, в смрадную помойку, а жизнь музейщиков, дачников, составлявших особый класс героев и авторов русской литературы, да и коренных обитателей Московской области, в кромешный ад. И для такой гордости ему достаточно не мести даже, а убогой гендерно-эмоциональной апелляции — семьи сыты.
Взрослые не попадают в мир будущего. Тогда как герою с детства была открыта дорога во время «прозрачных колпаков (над городами), планетолетов, скафандров, астероидов и протуберанцев». [282] Мы помним фантастические романы Рубанова «Боги богов», прямую обработку идеи Стругацких («Трудно быть богом»), и «Хлорофилия». И тогда, в общем, было понятно, откуда тяга к фантастике, — из юности, конечно. Оттуда же описание в «Стыдных подвигах» гениального и недоступного, вызывающего острое чувство симпатии и одновременно зависти брата, на этой сюжетной линии построена первая часть «Богов...».
Композиция, первоначально ровная, к середине повествования все отчетливее разбивается на отдельные тексты, а к окончанию книга превращается в сборник рассказов «из завалявшегося на жестком диске». Или из опубликованного в городской газете и комсомольском техническом журнале для молодежи. Завершает книгу подвигов «Яшка» длинный и жалостливый рассказ о молодом воробье, старом и подлом его собрате, бесчувственных людях и хлебе, усиленный монологом опытного зэка о побеге с молодым расконвоированным. Оппозиция старого и жестокого, и юного, который, чтобы выжить, тоже становится жестоким, прямиком из второй части «Богов.» В финале рассказа и книги Яшка, претерпев немало мучений, нашел-таки вдоволь хлеба, и читатели должны разрыдаться вместе с маленькой птичкой от счастливого умиления. «Мы звери, господа, мы звери», — написал еще Горький, и, в широком смысле, не он первый. Даже в условно биографической книге так обнажать свою кухню неуместно. Главным образом потому, что замыслы банальны, их первоначальное, «дороманное» воплощение уже как минимум вторично. О, как правдиво, и главное, безо всякой иронии, как безжалостна позиция по отношению к себе и интеллигентским причудам и припадкам, как своевременно освобождение человека от мешающих ему бирюлек совести, а текста — от лишних слов, давайте же гордиться простором, открывшимся в тишине избранным, — рассчитанная таким образом читательская реакция не работает. Банальных позиций и отсутствия стиля, как концептуального приема, для литературы мало, для автобиографии с элементами притчи до дерзости много, да и названию «Стыдные подвиги» все это не соответствует, ибо автору никак не стыдно, а даже наоборот.
Во многие произведения литературы логично вписаны картины, а иногда и целые главы биографии; пример из последних — в общем футуристический роман Виктора Ерофеева «Акимуды», где мы встречаем воспоминания об отце, работавшем советским послом в Вене, да и о семейной жизни самого автора. И все же цель авторов художественной биографии предположительно должна состоять именно в том, чтобы оживить в свое время вспыхнувшие и, казалось бы, угасшие уже к вечеру впечатления. Сами впечатления могут быть разными. Как ни парадоксально, положительные моменты в своем детстве отыскал только Игорь Беляев, а ведь ранний период его жизни пришелся на голодные, со страшными жертвами военные годы. У прочих вместо вечного солнечного детства — комплексы, требующие реализации, высвобождения: взрослая, как маскулинная, так и интеллектуальная, крутизна у Рубанова. У Марии Дубновой комплекс национальный, реализующийся в благородстве бабушки, которая так «не пишет» о погромах и репрессиях, что лучше б писала. Владимира Прасолова тоска по лучшей доле для отца заводит чуть ли не в фантастику. Их прошлое, прошлое их родных мрачно, мутно, оно пугает и не должно повториться. Они воскрешают впечатления для того, чтобы изгнать их. И печалит не рассуждение о степени литературной одаренности авторов, а их впечатление о жизни, которая представляется, а для многих есть или была — тяжелой.

1 Казаков А. Слышишь топот бегущих слонов? — М.: Книга и бизнес, 2012. — 210 с. (Т) 500 экз. ISBN 978-5-212-01214-0. — С. 18

Фото Анны Терещенко

Сейчас 228 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход
  • Кожаные куртки
    Кожаные куртки оптом! От производителя! Доставка! Звоните
    bogema-furs.ru
  • rossiyanka38
    Магазины домашней техники
    rossiyanka38.ru