1. Skip to Menu
  2. Skip to Content
  3. Skip to Footer
 
FacebookTwitterVkontakteLivejournal

Материалы

Чёрная речка. Рассказ

Желчь моя взволновалась.
М. Ю. Лермонтов
Преданья старины глубокой...
А. С. Пушкин

1.

Однажды, в первой половине января 198? года, то есть где-то уже на самом закате застоя и пике стагнации, литератор N дал литератору NN публичную пощечину. Впрочем, скорее не пощечину, а затрещину. Или оплеуху. Или зуботычину.
Поскольку где ж их, эти антикварные дворянские пощечины, нынче взять? И кто ж их даст? Но зато уж отвесил и увесисто, и размашисто. Отоварил всласть. Словом — от всей давно наболевшей ранимой тонкой души и непростой творческой натуры. А дело было так.
А дело было так. В одном из лучших строгих ресторанов Москвы широко и шумно праздновали выход в свет 25-й юбилейной книги этого самого NN — 6-килограммового 4-томного романа «Тайга и тундра», ставшего нетленной классикой еще в период замысла и написания. Гонорар был, как вы и сами понимаете, астрономический, то есть измерялся не иначе как в парсеках. Ждали, как минимум, Государственной премии. И накрыто было соответственно — не менее чем на 200 кувертов. Подавали семгу, суп из испанских бычьих хвостов, революционных рябчиков-жуй, черную икру в алюминиевых солдатских мисках и нежнейшую молодую зайчатину. Одних только водок и настоек было 38 сортов. Пели Кобзон, «Песняры», пол-хора имени Пятницкого и Ротару. Танцевали Лиепа и «Березка». Оплачивал Литфонд. Но главным украшением стола был, конечно, рослый и бравый генерал- полковник внутренних войск, пописывающий в патриотической периодике под псевдонимом «ефрейтор Чуркина» злободневные хлесткие антивоенные басни.
Сам виновник, видный, ладный, красиво седеющий, статный, семьянин, картежник, рыболов, бабник и охотник, восседал во главе стола и царил в застолье. Так сказать, правил бал. Каждый раз, как вставал, изготовивши бокал, четыре военно-морских духовика трубили в фанфары. А тосты сменялись здравицами, а дифирамбы — жюльенами под соусом «Пикант». Чарки наполнялись половыми, а души — любовью к жизни, родине и большой настоящей отечественной литературе. «Я хочу, чтоб к штыку приравняли перо!» — восторженно вскрикивал уже загодя предварительно поднабравшийся молодежный поэт Z. «Эт-то фун-да-мен-таль-но!» — вторил, бася сквозь слезы, обстоятельный станковый баталист F. «Душка! Ты гений!» — визжала с дальнего конца стола 55-летняя комсомольская очеркистка S. А критикесса R хоть и молчала, но многозначительно кивала своею седой, повидавшей всякое растрепанной очкастой головой. А она вечно была молчалива, потому что, по слухам, была потомственная княгиня Марья Алексевна, а вот по-французски как раз не умела.
Но живой классик все-таки прошел, прожил непростую, широкую, сложную жизнь, поэтому и народ на торжестве собрался, мягко выражаясь, разнокалиберный. Были, не спорим, были и в высшей степени достойные люди, в пиджаках, при галстуках, один даже и в золотом пенсне. Но набралось тут, насобиралось и всякой швали, шелухи, шушеры, шелупони, слюнявой, крикливой, в несвежих, непременно клетчатых рубашках и пованивающих, отдающих алкогольным разложением душком. Было-было. Тут уж не скроешь. Да и надо ли? А уж среди этой всей бросовой дряни особенно скандально бросался в глаза один, ну вот этот самый злополучный псевдолитератор N. Ну тот самый. Был он поношен, беден и бездарен, что твоя церковная мышь, и хоть как-никак каким-то чудом член Союза писателей, но вовсе был без книжки, то есть без увесистой литературно-художественной книжки, а с одной лишь членской. Но в разговоре при этом все время нагло постоянно сравнивал себя с евреем О. Э. Мандельштамом, который все-таки худо-бедно посмертно издан правительством в синей недосягаемой серии БСБП. А уж как он умудрился попасть на юбилей, антр ну, — загадка. Секрет Полишинеля. Говорили, правда, что за прошлые, весьма, впрочем, сомнительные заслуги. Что делил-де во время оно вроде бы на двоих койку с виновником в молодом их студенческом общежитии, что жарили они там сообща картошку и однокурсниц. Но ведь этого ведь мало. Ведь недостаточно же. Ну верно ж ведь?
А и сидел он вообще за столом на 199-м месте, перед всего одной случайной двухсотой деревенской старушкой в платочке. И пил ведь как лошадь с утра. А и дело бы до него, если бы все путем, ну никак бы не дошло. Ну так нет — возьми он и с тостом и вылези. И начал эпически, из самого прекрасного далека. «А помнишь, — говорит, — дорогой NN, как я, бывалоча, подтирал за тобой по утрам блевотину? А помнишь, дружище, как мы это тогда называли? Нет, не помнишь ты, старый, но возомнивший товарищ. А называли мы тогда этот акт «па-де-труа, дай два рубля». Ха-ха-ха!» И, право, ужасен был этот его одиночный мрачный раскат смеха. «А и вот еще что я тебе напоследок должен сказать, — все никак не унимается тот. — Прозу, брат, писать трудно. Прозу надобно писать разухабисто. А ты, старина, пишешь ухабисто». И опять это зловещее демоническое «ха-ха-ха!» «Ну а ты зато полный мудак», — с достоинством парирует виновник. И вот тут-то и прозвучала, вот тут-то в тишине и раздалась, разнеслась звонко эта историческая затрещина. А виновник только лишь вынул из нагрудного кармана белоснежный похотливый крахмальный платок, только вскользь утерся и говорит в сторону, так сказать, апарте: «Генерал, согласны ли вы быть моим секундантом?» «Яволь!» — произнес, привставая, порядком струхнувший генерал-полковник. И — «Дуэль! Дуэль!» — так и прошелестело по замершей в ужасе холодной банкетной зале.

2.

Извозчиков, натурально, нигде видно не было, то есть ни тебе зипунов, ни чуек. А потому поехали в двух с трудом и боем взятых такси, называя их, впрочем, экипажами. «Летя в пыли на почтовых». А Ленинград — город убогий, мрачный, весь насквозь продувной. Областной всего лишь рядовой центр. Ну мелькнула там на минуточку тусклая Адмиралтейская игла. Ну проскакал галопом их бронзовый Медный всадник с кумиром верхом на бронзовом коне. Ну и что? А так-то все проезжали спьяну какие-то затертые стандартные дома и дворы, улицы разбитых фонарей. Потом в снегу запнулись о чуть ли не волошинскую калошу. Словом, замерзли, продрогли, застрадали отходняком, так что стреляться уже и вовсе всем расхотелось. Но — «пистолеты уж блеснули, гремит об шомпол молоток.»
«А почему, — спросите вы, — собственно, Ленинград?»
«А как же, — ответим мы, — иначе? А где же, — воскликнем, — еще и застрелить насмерть литератора литератору! Только на Черной речке». Но мы, простите, чуток нетерпеливо забежали вперед, потому что надо же объяснить, как это вдруг сразу и Ленинград. По какой такой иронии судьбы? Ну да, тут еще ведь нужно рассказать и про пистолеты, и упомянуть и сыгравшего все-таки свою достаточную неблаговидную роль Наума Марковича Q. Так тогда уже по порядку.
То есть как только выяснилось, что поединок неизбежно неизбежен, в дело рьяно включилась общественность. Ну это чтобы не пустить его на самотек. Тут сразу же, не выходя из-за стола, были созданы и комиссия, и комитет с ученым секретарем, который призван был все слово в слово доподлинно запротоколировать. Им-то, естественно, и оказался выдающийся знаток утонченной дворянской культуры XIX века, историк и историограф Q. Тот тут же принципиально заявил, что любые, даже и советские, литераторы должны стреляться непременно только на Черной речке и только в день трагической смерти А. С. Пушкина. А тут, слава Богу, и ждать уж недолго. «А как же, — спрашивает тогда непременный член и бывшая голубых кровей княгиня, а ныне просто простая комиссионная стенографистка Марья Алексевна, — а что же нам пока сейчас делать?» «А писать, — говорит Q, — отличный, благородный короткий вызов, иль картель». Ну, это дело нам, литераторам, привычное. И вот пошла писать губерния. Сначала придумали «глубокоуважаемый товарищ N». Но тут же смутились и заменили на «господин N». В итоге же вышло просто «милостивый государь». Ну и там дальше, конечно, — «приношу уверения в моем безразмерном почтении. Сжечь по прочтении». Ну и т. д. «А из чего, как вы думаете, — спрашивает тут дотошная Марья Алексевна, — будем стреляться? Из авторучек?» А — оу! Се проблем, се уж проблем. Генерал-полковник, правда, тут же охотно вытащил из кармана свой незаряженный наградной именной, но был тут же и решительно отвергнут. А отверг его твердо вот этот самый неблаговидный Q. «Пистолет, — сказал, — хоть и хороший, но, как минимум, один, а нужно по правилам два. И потом, у одного моего дружбана, коллекционера G, есть именно те стволы, ну "Лепажа стволы роковые", из которых сам П. с самим Д. А потом сам Г. с самим В.». И тут уж крыть, как говорится, было нечем. Тут уж сразу за ними и послали.
А в поезде «Красная стрела» вплоть до Твери замкнуто и протокольно сидели по купе, исключая княгиню Марью Алексевну, но а уж с Твери по-денисдавыдовски подвыпили, стали ходить друг к другу в гости, прослезились, обнялись, помирились. Но — ноблес-то оближ. Ведь вся Москва уже в курсе.

3.
 
Мела метель. На станциях вдоль и строем строго стояли станционные смотрители. И тоже мели. И пусть, в конце концов, каждый метет свою улицу. Оживились, ожили по щелям гробовщики. Хрустели на ветру крахмальные пластроны. Трепетали муаровые бабочки. Был ну полный бомонд. Посылали даже на рынок за черешнями — но по зимнему времени не оказалось.
Все покорно мерзли, пока генерал-аншеф отмеривал аршинные шаги и сооружал барьеры из неподъемных и бездонных писательских портфелей. Но вот все готово. «Ну что ж, сходитесь хладнокровно», — дрожа на острие ножа, скомандовал Q. Но и N, и NN так и стояли насмерть замерев. Нараспев. «Ну что ж! Сходитесь!» — прикрикнул и даже шикнул уже на них тогда Q. Тогда N сделал неуверенный шаг вперед и два шага назад. NN тоже. «К барьеру!» — закричала тут как-то, видимо, чисто генетически княгиня Марья Алексевна. И дуэлянты поплелись. «Еще не целя, два врага. четыре перешли шага, четыре смертные ступени.» «Свой пистолет тогда NN-ий, не преставая наступать, стал первый тихо поднимать». «И N-ский, жмуря левый глаз, стал тоже целить». Но как раз из Пулково, громокипяще, превозмогая звуковой барьер, взлетел реактивный Ту-134 — и соперники дружно опустили слабые вооруженные руки. «Прикройтесь! — прошептал бледный, как школьный мел, генерал-фельдцейхмейстер. — Прикройтесь хоть пистолетом!» Но было поздно. Грянул выстрел. Перед мысленным взором потрясенной Марьи Алексевны прошлась босиком по пурге то ли барышня, то ли крестьянка. Пиковая какая-то дама египетской непроглядной ночью. Капитанскою идеальною дочкой капитана лейб-гвардии Дубровского.

4.

Оба супротивника, конечно же, благороднейшим, трусливейшим и гуманнейшим образом выстрелили «на воздух», но оба со страху и упали в нечистый мокрый снег, посчитав каждый визави тоже сраженным наповал. Их мертвые трупы долго и трудно везли потом в палисандровых, загодя заказанных гробах на Московский вокзал, где они разом и чудом ожили и упали друг дружке в объятия. И вот вам инфин и фин. Фин де секль.
А жили они потом долго, дружно и счастливо. И умерли в один день.

Сейчас 129 гостей и ни одного зарегистрированного пользователя на сайте

Лампа и дымоход